Сергей Патрушев – Последний выживший на Земле (страница 3)

Однажды, бродя по острову, он наткнулся на свои собственные следы. Он шел по пляжу и вдруг увидел цепочку отпечатков ног, ведущую в том же направлении. Он ускорил шаг, следы тоже ускорились. Он остановился, следы оборвались там, где стоял он. Игорь долго смотрел на них, пытаясь понять, как такое возможно. Потом до него дошло: это были его следы, он просто шел по собственному маршруту, но в какой-то момент память подвела, и он решил, что здесь прошел кто-то другой. Он рассмеялся, но смех вышел нервным, надтреснутым, и эхо его заметалось между пальмами, многократно усиленное его собственным воображением.

Зеркала стали его врагами. Он убрал всё, в чем мог увидеть свое отражение – осколки стекла, полированные поверхности, даже темную воду в ведре, которую использовал для умывания. Потому что человек в отражении больше не был им. Этот незнакомец с дикими, горящими глазами, с всклокоченной бородой, в которой запутались сухие листья, с губами, постоянно шевелящимися в беззвучном разговоре – он пугал Игоря до холодного пота. Иногда этот человек ухмылялся, когда Игорь был серьезен. Иногда плакал, когда Игорь смеялся. Однажды ночью, при свете луны, Игорь увидел его в окне бунгало и закричал, швырнув в отражение книгой. Стекло разбилось, осколки посыпались в воду, и Игорь долго сидел на полу, дрожа и всхлипывая, не в силах понять, разбил ли он стекло или лицо того, другого.

Ритмы его жизни сбились окончательно. Он перестал различать дни, ночи слились в один бесконечный поток темноты, пронзаемой безумными снами. В этих снах к нему приходили толпы людей – все, кого он когда-либо знал, и миллионы незнакомцев. Они заполняли остров, их голоса гремели, их тела толкались, их смех и плач смешивались в невообразимый гул. Игорь просыпался счастливый, с улыбкой на лице, протягивал руки к тем, кто только что был рядом, и находил лишь пустоту. Пустота стала осязаемой, она имела вес и запах, она давила на грудь, не давая вздохнуть.

Он начал создавать компанию. Из пальмовых листьев и старой одежды он смастерил кукол и расставил их вокруг костра. Он разговаривал с ними, спрашивал совета, сердился, если они молчали слишком долго. Одну куклу, самую красивую, с длинными волосами из морской травы и глазами из ракушек, он назвал Анной и влюбился в неё. Он носил её на руках, разговаривал с ней шепотом, гладил по щеке, сделанной из выбеленной солнцем ткани. По ночам он клал её рядом с собой и просыпался в ужасе, обнаружив, что во сне прижал её так сильно, что она смялась и потеряла форму.

Море перестало быть другом. Оно дышало, он слышал его дыхание – тяжелое, древнее, равнодушное. Иногда ему казалось, что океан говорит с ним, повторяя его собственные мысли, но чужим, насмешливым голосом. Волны шептали его имя, когда он засыпал, и звали в глубину, обещая покой и забвение. Он отходил от берега, садился в центре острова, закрывал уши руками, но голос океана проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, прямо в мозг.

Время рассыпалось на осколки. Он мог сидеть на песке три минуты, а казалось – три дня. Мог бродить по джунглям несколько часов, а потом обнаружить, что не покидал пределов своего бунгало. Он начал оставлять себе записки: "Сегодня вторник", "Ты завтракал рыбой", "Не забудь, что Анна ждет тебя у пальмы". Но записки писались разными почерками – то дрожащим, мелким, то размашистым, уверенным. Он смотрел на них и не мог вспомнить, какая из них написана им, а какая – тем, другим, что живет в отражениях и приходит по ночам.

Самый страшный миг наступил однажды утром. Он проснулся и понял, что забыл свое имя. Оно вертелось на языке, он чувствовал его форму, его звучание, но не мог произнести. Он открывал рот, и выходил лишь хриплый, нечленораздельный звук. Игорь заметался по бунгало, перебирая вещи, ища хоть какую-то подсказку. Он нашел старую книгу, на первой странице которой когда-то написал свое имя. Буквы расплылись, но он узнал их. Игорь. Его зовут Игорь. Он повторял это слово сотни раз, боясь, что снова потеряет его, что оно ускользнет, как вода сквозь пальцы.

Куклы больше не помогали. Они смотрели на него пустыми глазами из ракушек и пуговиц, и во взглядах этих читалось осуждение. Они знали, что он ненастоящий, что он такой же, как они – сшитый из обрывков прошлого, набитый пустотой. Игорь сжигал их по ночам, одну за другой, и пламя пожирало пальмовые листья с жадностью, отбрасывая на песок пляшущие тени. Анну он сжечь не смог. Она лежала у него на коленях, безмолвная свидетельница его падения, и он гладил её по траве-волосам, шепча слова, которых не понимал сам.

Остров сужался. С каждым днем границы его сжимались, пальмы подступали ближе, океан поднимался выше. Игорь чувствовал, как мир сворачивается вокруг него, как пространство для жизни уменьшается до размеров его бунгало, до его лежанки, до его собственной головы, в которой уже не осталось места ни для чего, кроме бесконечного, монотонного гула.

Однажды ночью он вышел на берег и увидел город. Тот самый, из которого бежал, – с его руинами, с его кладбищенской тишиной, с его ржавыми остовами машин и пустыми глазницами окон. Город стоял на том месте, где должна была быть вода, он тянул к небу свои обломанные шпили и звал его домой. Игорь засмеялся и пошел в воду, прямо навстречу этому призраку, не чувствуя, как волны смыкаются над головой, не слыша криков чаек, не понимая, что тонет в двух шагах от берега, в мире, который стал слишком велик для него, и слишком мал одновременно.

Он не умер. Океан выплюнул его на берег, как нашкодившего котенка, – безжалостно и равнодушно. Игорь лежал на мокром песке, смотрел в небо и чувствовал, как вода вытекает из его легких вместе с остатками безумия. Город-призрак исчез, растворился в утренней дымке, оставив после себя лишь странное послевкусие – горькое и сладкое одновременно. Он перевернулся на спину, закашлялся, выплюнул остатки морской соли и заплакал. Впервые за многие годы он плакал не от боли и не от одиночества, а от ясности, которая вдруг опустилась на него, как благословение.

Женщина, которую он создал из тряпок и морской травы, лежала на песке рядом – волны прибили её к берегу, словно хотели вернуть хозяину единственное, что у него было. Игорь взял её на руки, отнес в бунгало, бережно уложил на лежанку и долго смотрел на это безжизненное лицо с глазами-ракушками. И в этот момент его ударило. Ударило так сильно, что перехватило дыхание. Он понял, почему создал её. Почему все эти месяцы, все эти годы, он тосковал не просто по людям – он тосковал по НЕЙ. По той, чьё имя носит каждая женщина, по той, что живет в самой глубине мужской души, как отражение луны в темном колодце.

Он вышел из бунгало и побрел вдоль берега, не разбирая дороги, не замечая, как острые ракушки впиваются в пятки. Мысли его текли медленно, тяжело, как патока, но в этой медлительности была небывалая прежде глубина. Он думал о мужчинах и женщинах – не как о существах из плоти и крови, а как о двух половинках одного целого, разорванного в самом начале времен и обреченного вечно искать друг друга в темноте.

Он вспомнил отца. Тот был молчалив, суров, пах потом и машинным маслом. Он не говорил о любви, он показывал её иначе – чинил сломанные игрушки, тайком подкладывал деньги в мамину сумку, вставал затемно, чтобы проводить её на работу. Его любовь была действием, поступком, движением. Он не ждал благодарности, он просто делал то, что должен был делать мужчина, – оберегал, защищал, обеспечивал. Мать была совсем другой. Она плакала над сериалами, собирала за столом всех родственников, лечила словом, одним только прикосновением прохладной ладони к горячному лбу. Она была центром, вокруг которого вращалась вся их маленькая вселенная, и когда её не стало, отец просто лег и умер через полгода, хотя врачи говорили, что сердце у него здоровое.

Игорь вдруг понял страшную и простую вещь: мужчина и женщина – это не просто два разных существа. Это две разные вселенные, которые могут существовать только в притяжении друг друга. Мужчина – это вектор, стрела, полет. Его смысл – снаружи, в преодолении, в завоевании, в защите. Он строит дом, чтобы привести туда женщину. Он убивает мамонта, чтобы накормить женщину. Он пишет книги, чтобы женщина их читала. Без неё его сила становится разрушительной, его энергия обращается внутрь и сжигает его самого. Женщина – это круг, это дом, это тепло. Её смысл – внутри, в удержании, в сохранении, в принятии. Она ждет у очага, чтобы согреть мужчину. Она рожает детей, чтобы продолжить мужчину. Она хранит память, чтобы мужчина не забыл, зачем он уходит в темноту.

На закате он сидел на камне у самой воды и смотрел, как солнце окрашивает океан в цвета старого золота. Рядом, прислоненная к камню, сидела его тряпичная Анна, и ветер играл её волосами из морской травы. Игорь заговорил с ней – впервые не как с живой, а как с символом, как с воплощением всего, что он потерял и что, возможно, никогда не имел.

– Ты знаешь, – сказал он тихо, – мужчина всегда ищет ту, что станет его домом. Он может бродить по свету, может завоевывать империи, может покорять вершины, но в глубине души он ищет только одно – место, где его примут таким, какой он есть. Где не потребуют доказательств. Где не спросят, зачем он пришел. Где просто откроют дверь и скажут: "Заходи, я ждала".