Сергей Патрушев – Последний выживший на Земле (страница 4)

Анна молчала, и в этом молчании было больше мудрости, чем во всех книгах, которые он прочел.

– А женщина, – продолжал Игорь, глядя на горизонт, – женщина ищет того, кто станет её смыслом. Не защиту, не обеспечение, не статус – хотя всё это важно, – а того, ради кого захочется просыпаться по утрам. Того, чьи дети будут носить под сердцем. Того, чьи морщины будет гладить, когда оба состарятся. Она ищет того, кто даст ей право быть слабой, потому что сама природа сделала её сильнее – выносливее, терпеливее, мудрее. Ей не нужен тот, кого она победит. Ей нужен тот, перед кем она сможет быть уязвимой.

Волны накатывали на берег, и в их шуме Игорю слышались голоса всех женщин, когда-либо любивших, и всех мужчин, когда-либо уходивших в темноту с именем любимой на устах.

– Мы не понимаем друг друга, – прошептал он. – Мы говорим на разных языках. Мы чувствуем по-разному. Мы любим так, что другой этого не замечает. Мужчина думает, что любовь – это действие, и удивляется, почему женщина не ценит его жертв. Женщина думает, что любовь – это присутствие, и удивляется, почему мужчина не чувствует, как она ждет. И оба правы. И оба неправы. Потому что настоящая любовь начинается там, где заканчиваются попытки понять. Там, где остается только принять. Принять, что он никогда не станет ей. Что она никогда не станет им. И что только вместе, в этом непонимании, в этой разности, в этом вечном трении друг о друга, они создают то единственное, ради чего стоит жить.

Он замолчал, потому что горло перехватило. В голове проносились образы – мать, склонившаяся над кроваткой; отец, возвращающийся с работы уставший, но с улыбкой; лица женщин, которых он любил и которые любили его; лица мужчин, которых он уважал и которые уважали его. Все они были мертвы. Все до одного. И только он, последний выживший на земле, сидел здесь, на краю океана, и пытался понять то, что люди постигали тысячелетиями в муках любви и разлук.

Ночью ему приснился странный сон. Он стоял посреди огромного пустого зала, и стены его были сложены из прозрачного стекла. За стенами толпились люди – мужчины и женщины всех времен и народов, они смотрели на него и молчали. А он ходил по этому залу и вдруг понял, что стены эти – не стены вовсе, а его собственное непонимание. Что он всегда был окружен ими, всегда мог дотронуться, но не мог пройти сквозь прозрачную преграду. И тогда он закричал – не словами, а самой сутью своей, всем своим существом. И стекло треснуло. И люди хлынули внутрь, заполняя пустоту, заполняя его самого.

Он проснулся от того, что плакал. Слезы текли по щекам, и он не вытирал их, давая им волю. Впервые за долгое время он плакал не от боли, а от понимания. От того, что наконец-то увидел то, чего не видел раньше. Что одиночество его было не только следствием исчезновения людей, но и следствием того, что он сам никогда не умел по-настоящему быть с ними. С мужчинами – потому что боялся слабости. С женщинами – потому что боялся открыться.

Анна лежала рядом, её тряпичное лицо было обращено к нему. Игорь протянул руку, погладил её по щеке из выцветшей ткани.

– Прости меня, – сказал он. – Прости за то, что я сделал тебя из тряпок. За то, что пытался заменить тобой всех. За то, что искал в тебе то, что должен был искать в себе.

Он встал, вышел из бунгало и долго смотрел на звезды. Теперь они не казались ему равнодушными. В их холодном свете ему чудилась та же тоска по соединению, по теплу, по тому, чтобы две половинки наконец нашли друг друга.

Утром он похоронил Анну. Не потому, что разлюбил её или сошел с ума еще сильнее. А потому что понял: настоящая женщина не может быть сделана из тряпок. Настоящая женщина – это та, что приходит сама. Та, что выбирает тебя так же, как ты выбираешь её. Та, что смотрит в глаза и видит не героя и не спасителя, а просто человека – со всеми его страхами, слабостями и надеждами.

Он засыпал могилу песком и долго стоял над ней, глядя, как волны смывают следы его работы. Потом повернулся и пошел вдоль берега – туда, где океан встречался с небом, где начиналась бесконечность, где, возможно, ждала та, что была создана не его руками, а самой жизнью.

И впервые за многие годы он шел не от одиночества, а навстречу ему. Потому что понял: одиночество мужчины и одиночество женщины – это две чаши одних весов, и только вместе они могут обрести равновесие. Он был мужчиной, последним мужчиной на земле, и где-то там, за горизонтом, возможно, ждала последняя женщина. Или не ждала. Но он должен был идти. Потому что идти – это единственное, что умеет делать мужчина, когда у него есть ради кого. Даже если этот кто-то – всего лишь надежда.

Он шел вдоль берега три дня и три ночи, почти не останавливаясь, почти не чувствуя усталости. Океан дышал справа, пальмы шептались слева, а над головой раскинулось такое огромное небо, что казалось, будто оно вот-вот поглотит весь этот маленький остров вместе с ним, последним человеком. На четвертое утро Игорь вышел к лагуне, которую не замечал раньше, – идеально круглой, с водой такого прозрачного бирюзового цвета, что сквозь толщу просматривалось каждое пятнышко на белом песчаном дне. В центре лагуны возвышался коралловый риф, похожий на алтарь, воздвигнутый самой природой задолго до появления человека.

Он вошел в воду, даже не раздумывая. Теплая, как парное молоко, она принимала его тело, обволакивала, несла к этому белому алтарю. Игорь плыл медленно, глядя в бездонное небо над головой, и чувствовал, как с каждым гребком с него спадает очередной слой той тяжести, что копилась годами. Он доплыл до рифа, вскарабкался на плоскую вершину и сел, скрестив ноги, лицом к восходящему солнцу. Вокруг не было ничего, кроме воды, неба и света.

И тогда он заговорил. Не как безумец, разговаривающий с пустотой, и не как молящийся, перебирающий заученные слова. Он заговорил как человек, который наконец-то остался наедине с Тем, Кто всегда был рядом, но Кого он так упорно не замечал.

– Я не знаю, как к Тебе обращаться, – сказал Игорь, и голос его прозвучал удивительно чисто в этом просторе, без эха, без искажений, словно само пространство внимало ему. – Бог, Всевышний, Творец, Великая Пустота, Великая Полнота – называй как хочешь. Ты ведь понимаешь все языки сразу, да? Даже те, что еще не придуманы. Даже тот, на котором молчат рыбы в океане.

Он помолчал, собираясь с мыслями. В лагуне плеснула рыба, и круги разошлись по идеальной глади воды.

– Я никогда не верил в Тебя по-настоящему. То есть, знаешь, как это бывает – в детстве бабушка водила в церковь, ставила свечки, учила "Отче наш". Я стоял, смотрел на иконы, на золотые оклады, на бородатых святых с печальными глазами и думал: а слышит ли Он меня? Слышит ли сквозь этот ладан, сквозь этот шёпот, сквозь эти тысячи свечей? Потом вырос, завертелся, закрутился – работа, женщины, друзья, проблемы. На Бога времени не оставалось. Он был где-то там, на полке, как старая книга, до которой когда-нибудь дойдут руки. Но руки дошли только сейчас. Когда никого не осталось. Когда Ты – единственный, с кем можно поговорить.

Ветер стих. Абсолютная тишина опустилась на лагуну, и в этой тишине каждое слово Игоря звучало набатом.

– Скажи, Тебе не одиноко? – спросил он, и в голосе его не было насмешки, только искреннее, почти детское любопытство. – Ты создал целую вселенную, миллиарды галактик, триллионы звезд, бесконечность, которой даже вообразить нельзя. Ты придумал законы физики, гравитацию, квантовую механику, эволюцию. Ты вдохнул жизнь в первую клетку и проследил, чтобы она превратилась в рыбу, в ящера, в обезьяну, в человека. Ты дал нам разум, свободу, любовь, боль – всё, чтобы мы могли стать Тебе интересными собеседниками. А мы… мы даже не замечали Тебя. Мы молились деньгам, власти, удовольствиям. Мы строили города и тут же их разрушали. Мы плодились и убивали друг друга. Мы кричали, что Тебя нет, чтобы не чувствовать себя виноватыми перед Тобой. И Ты смотрел на это всё. Смотрел миллиарды лет. И ждал. Скажи, это не одиноко – ждать так долго и так и не дождаться?

Где-то далеко за горизонтом сверкнула молния, хотя небо было чистым. Игорь не придал этому значения, погруженный в свою исповедь.

– Я думал, что одиночество – это самое страшное, что может случиться с человеком. Я сходил с ума от тишины, от пустоты, от отсутствия других. А сейчас я сижу здесь и думаю: Ты ведь знаешь это чувство лучше меня. Ты всегда был один. До начала времен, до создания мира, до того, как зажглась первая звезда, Ты уже был. И никого рядом. Ты был всем и ничем одновременно. Ты был любовью, которую не на кого излить. Ты был мыслью, которую не с кем разделить. Ты был бесконечностью, запертой в самой себе. И вместо того чтобы сойти с ума от этого – Ты создал нас. Ты создал мир, чтобы было с кем поговорить. Ты создал людей, чтобы было кого любить. Ты дал нам свободу, чтобы мы могли прийти к Тебе сами, не по принуждению, а по зову сердца.

Голос его дрогнул. Солнце поднялось выше и теперь золотило воду, превращая лагуну в расплавленный металл.

– Знаешь, что я понял за эти годы? Что Ты не наказывал нас. Ты не посылал кары, не уничтожал Содом и Гоморру, не топил мир потопом. Мы сами всё сделали. Мы сами довели планету до ручки. Мы сами отравили воздух и воду. Мы сами создали вирусы и бомбы. Мы сами убили друг друга. Ты просто смотрел. Как отец смотрит на взрослого сына, который наделал глупостей и теперь разгребает последствия. И не вмешивался. Потому что вмешательство – это не любовь. Любовь – это дать право на ошибку. Даже если эта ошибка стоит всего.