Сергей Патрушев – Последний выживший на Земле (страница 2)

Иногда ему казалось, что он слышит шаги за спиной. Резко обернувшись, он видел лишь пустую улицу, лишь колышущуюся на ветру траву, лишь собственный след на пыльной дороге. Сердце бешено колотилось, надежда вспыхивала и тут же гасла, оставляя после себя горький пепел разочарования. Он перестал верить в чудеса, но привычка надеяться въелась в него глубже, чем инстинкт самосохранения.

Ночью он вышел на крышу. Звезды над ним сияли так же ярко, как и тысячи лет назад, равнодушные к тому, что творилось внизу. Они горели для всех и ни для кого одновременно. Игорь смотрел на них, и ему казалось, что он единственный во вселенной, кто может их видеть. Эта мысль наполняла его одновременно гордостью и невыразимой тоской. Он был избранным, последним зрителем в театре, где погасли огни и разошлись актеры, а занавес упал навсегда.

Где-то в развалинах церкви, мимо которой он проходил днем, он заметил уцелевшую фреску. Лик святого смотрел на него с остатков стены, и в глазах этого святого была та же бесконечная печаль, что и в его собственных. Игорь долго стоял там, в тишине, под провалившимся куполом, и впервые за долгое время ему показалось, что он не один. Что кто-то невидимый стоит за его спиной и тоже смотрит на этот древний лик, на эти стертые временем краски, на этот мир, который стал одной большой иконой, написанной на руинах.

Теплый океан ласкал берег, и этот звук – мерный, убаюкивающий, вечный – был так непохож на завывание ветра в руинах города, что Игорь первое время не мог уснуть. Тишина здесь была иной. Она не давила на уши, не звенела пустотой, а была наполнена тысячами голосов: шелестом пальмовых листьев, плеском волн, стрекотом цикад, далеким криком невидимых птиц. Это была живая тишина, дышащая, и к ней приходилось привыкать заново, как привыкают к слишком мягкой постели после ночевок на голом бетоне.

Он нашел этот остров случайно, если только в мире, где не осталось навигации и карт, можно было найти что-то случайно. Просто однажды утром, выйдя из своего убежища на крыше, он увидел на горизонте полоску земли, которой не замечал раньше. Или, может быть, он просто не хотел ее замечать, боясь покинуть единственное, что стало привычным. Но тогда, в то утро, что-то щелкнуло в нем. Он спустился к воде, отвязал старенькую лодку с подвесным мотором, найденную им в полузатопленном гараже месяц назад, и просто поплыл навстречу этой тонкой линии между океаном и небом.

Остров встретил его буйством зелени. Пальмы здесь росли не отдельными деревьями, а настоящими рощами, их кроны смыкались вверху, создавая живой шатер. Белый песок под ногами был таким мелким и мягким, что походил на сахарную пудру, рассыпанную по берегу невидимым гигантом. Вода у кромки берега была прозрачна до самого дна, и стайки разноцветных рыб шныряли между кораллами, не обращая на пришельца никакого внимания.

Первые дни он просто бродил по острову, не веря своим глазам. Здесь сохранились следы былой райской жизни – бунгало на сваях, уходящие прямо в воду, с прогнившими, но все еще изящными деревянными настилами. Ресепшн, где за стойкой до сих пор висело расписание дайвинг-туров, истлевшее и выцветшее на солнце. Ресторан с огромными окнами, выходящими на океан, где ветер теперь гулял свободно, разнося по залу сухие листья и перья чаек.

Игорь выбрал себе бунгало дальше всех от берега, то, что стояло на самой свае, и вода под ним была глубокого, почти чернильного синего цвета. Он вымел оттуда мусор, нашел уцелевший матрас в одном из закрытых номеров, притащил легкий стол и плетеное кресло, чудом не тронутое временем. По вечерам он сидел в этом кресле, свесив босые ноги сквозь перила, и смотрел, как солнце погружается в океан, окрашивая небо в такие цвета, названия которым он забыл.

Рай оказался не только красивым, но и щедрым. Кокосы валялись под ногами в таком количестве, что Игорь перестал их собирать, брал только те, что падали совсем рядом. В прозрачной воде у берега он научился ловить рыбу руками, загоняя ее в коралловые ловушки. Нашел манговые деревья с плодами, дикими и мелкими, но такими сладкими, что пальцы слипались. А однажды, исследуя кладовые ресторана, он обнаружил залежи консервов в герметичных упаковках, соль, перец горошком и даже несколько бутылок вина, переживших время в темном и прохладном подвале.

Он позволял себе роскошь, о которой не смел и мечтать в городе-призраке. Каждое утро он просыпался не от холода или страха, а от того, что солнце заливало его бунгало золотом, и волны пели свою бесконечную колыбельную. Он вставал, потягивался, делал несколько глотков кокосового молока прямо из ореха, а потом шел к океану. Он плавал долго, до онемения мышц, нырял, глядя на подводный мир, который жил своей жизнью, совершенно не нуждаясь в человеке.

Иногда он брал маску и трубку, найденную в одном из номеров, и уплывал далеко от берега, туда, где дно обрывалось в бездну. Он ложился на воду лицом вниз и смотрел в эту синюю бесконечность, чувствуя себя песчинкой над пропастью. Рыбы подплывали к нему, разглядывали его с любопытством и уплывали по своим делам. Он был для них просто еще одним странным существом, частью этого мира, и это принятие – без страха, без агрессии, без попыток уничтожить – было удивительно целительным.

Вечерами он разжигал костер прямо на песке, у самой кромки прибоя. Пламя плясало, отражаясь в воде, и Игорь жарил на углях рыбу, посыпая ее солью и перцем, запивая терпким, чуть кисловатым вином. Звезды здесь были такими же, как и везде, но казались ближе, ярче, словно океанское дыхание поднимало их выше. Он лежал на спине, глядя в это бесконечное небо, слушая океан и чувствуя, как из него уходит что-то тяжелое, что жило внутри годами, въелось в кости, отравляло каждую мысль.

Одиночество здесь не исчезло, оно никуда не делось. Но оно изменилось. Перестало быть врагом, пожирающим изнутри. Стало тихим соседом, который сидел рядом, но не мешал, не напоминал о себе каждую секунду. Здесь, среди этой тропической красоты, Игорь вдруг понял простую вещь: одиночество – это не отсутствие других. Одиночество – это отсутствие себя. А здесь, на этом забытом временем острове, он наконец-то начал себя находить.

В его бунгало появились книги. Он набрал их в полузатопленной библиотеке при отеле – потрепанные, пахнущие плесенью томики на разных языках. Он читал по вечерам при свете керосиновой лампы, тоже найденной в хозяйственных запасах. Читал вслух, смакуя слова, пробуя их на вкус. Голос его звучал странно в этой тропической идиллии, но это был его голос, он принадлежал ему, и он имел право звучать.

Иногда он танцевал. Просто так, под шум прибоя, обняв самого себя, делая неуклюжие па на песке. Луна светила так ярко, что отбрасывала тени, и Игорь видел, как его тень кружится в странном ритуале с тенями пальм. Он смеялся, запрокидывая голову, и смех этот уносил ветер в открытый океан, к рыбам, к кораллам, к той синей бездне, что начиналась сразу за рифом.

Райская жизнь оказалась возможной. Она была здесь, на этом клочке суши, где природа взяла свое, стерев почти все следы человеческой цивилизации, оставив лишь самые красивые декорации. Игорь чувствовал себя Адамом, но без Евы, и эта мысль больше не причиняла боли. Он был просто человеком, живущим в самом прекрасном месте на земле, которое когда-либо видел. И этого было достаточно. Этого было более чем достаточно.

Это началось незаметно, как начинается большинство великих безумств – с маленькой трещины в реальности, которую разум поспешил заделать, сделать вид, что ничего не случилось. В то утро Игорь проснулся и впервые за долгое время не услышал океана. Волны по-прежнему накатывали на берег, он видел это сквозь приоткрытую дверь бунгало, но звук исчез. Абсолютная тишина стояла над островом, та самая, кладбищенская, которую он так хорошо знал по городу-призраку. Он затряс головой, ударил себя ладонями по ушам, и звук вернулся – хлынул мощным потоком, едва не оглушив. Игорь рассмеялся, облегченно выдохнул, списал всё на странный сон. Но трещина уже появилась, и через неё в его мир начал сочиться иной свет.

Через несколько дней он разговаривал с пальмой. Это был обычный разговор, он просто сидел под ней, прислонившись спиной к шершавому стволу, и рассказывал ей о том, как вчера видел дельфинов далеко в море. Пальма молчала, но её молчание показалось Игорю не пустым, а внимательным. Он даже почувствовал, как она слегка склонила свою крону, словно прислушиваясь. Это было приятно – иметь слушателя, который не перебивает, не смотрит с сочувствием или жалостью, просто принимает твои слова такими, какие они есть. Он стал приходить к этой пальме каждый вечер, назвал её Матильдой и обижался, если ветер слишком сильно раскачивал её ветви, мешая беседе.

Потом появились голоса. Сначала тихие, на грани слышимости, они звучали где-то на периферии сознания, когда он засыпал или только просыпался. Игорь ловил обрывки фраз, отдельные слова, интонации, в которых угадывалось что-то знакомое. Он вскакивал, выбегал из бунгало, вглядывался в линию горизонта, надеясь увидеть корабль, лодку, хоть что-то. Океан был пуст. Голоса замолкали, оставляя после себя лишь звенящую пустоту и чувство невыразимой потери.