Сергей Патрушев – Пламя и лёд. Искусство власти (страница 4)

— Ждите здесь, — приказала она. — Никто не заходит за мной. Если через два часа я не выйду — ждите еще два. Если не выйду к закату — уезжайте во дворец и доложите императору, что я мертва.

— Госпожа, мы не можем оставить вас…

— Вы не можете меня защитить там, куда я иду, — отрезала она. — Ваши мечи там бесполезны. Убирайтесь с дороги.

Она шагнула в полумрак. Шум города изменился. Рев тракта остался позади, здесь же стоял плотный, давящий гул человеческого улья. Крики торговок, плач детей, ругань пьянчуг, звон молота кузнеца-оборванца. Жасмин остановилась на границе света и тени.

Первым делом она расстегнула фибулу тяжелого мехового плаща. Затем сняла форменный камзол из плотной шерсти. Под ним была надета простая льняная рубаха. Она стянула с рук тонкую кожу перчаток. Ее руки, привыкшие к эфесу меча и жестам заклинаний, казались слишком белыми и холеными для этого места.

Из заплечного мешка, который она носила под седлом, Жасмин достала сверток. Шерстяное платье темно-серого, мышиного цвета, без единого украшения, и грубые деревянные башмаки. Одежда служанки или подмастерья.

Она переодевалась быстро, прислонившись к сырой кирпичной стене, игнорируя брезгливость. Ткань пахла чужим потом и дымом, но она была теплой. Сапоги советника, стоившие как годовой доход целой семьи, она сунула в мешок. Башмаки оказались на два размера велики и тут же натерли пятку.

Но главным было лицо.

Жасмин глубоко вдохнула зловонный воздух и закрыла глаза. Она потянулась к своему дару. Но вместо того, чтобы призвать жар, она сделала обратное. Она призвала пустоту. Ту самую, о которой говорил Риан.

Она представила свое лицо как кусок мягкой глины. Высокие скулы, которые так любил писать придворный портретист, делая ее похожей на хищную птицу, начали оплывать. Резкая линия подбородка, доставшаяся от отца — кого бы он ни был — стала мягче. Темные, почти черные глаза она «высветлила» до обычного карего цвета, потушив в них тот самый опасный обсидиановый блеск. Она стирала с себя годы тренировок, тяжесть решений и ледяной холод власти.

Когда она открыла глаза, из тени на свет грязной улочки вышла другая женщина. Уставшая, с легкой сутулостью, с лицом, на котором жизнь оставила лишь тонкие, бытовые морщины. Магия не изменила ее черты до неузнаваемости — это было бы слишком опасно и требовало бы огромных сил. Магия сделала ее «никакой». Одной из тысяч.

Она забросила мешок за плечо и пошла вглубь квартала.

Нижний город жил по своим законам. Здесь не было стражи — вернее, стража здесь была своя, и она брала дань с каждого лотка. Здесь не было законов Империи — здесь был закон очереди за похлебкой.

Жасмин шла, вжимая голову в плечи. Она знала эти улицы. Она знала их лучше, чем мраморные залы дворца. Потому что до того, как Тибериан вытащил ее из грязи, она провела здесь десять лет.

Она свернула в Кривой переулок. Здесь не было неба — дома нависали друг над другом, соединяясь верхними этажами. Солнце сюда не заглядывало никогда. Под ногами хлюпало.

У старой, покосившейся двери, обитой для тепла мешковиной, она остановилась. Постучала. Не кулаком — костяшками пальцев, в определенном ритме. Три быстрых, два медленных.

Дверь приоткрылась на звякнувшей цепи. В щели показался глаз, затем беззубый рот. — Кто? — Соль и пепел, — тихо ответила Жасмин. Цепь звякнула снова. Дверь распахнулась.

Внутри пахло вареной репой, сыростью и дешевыми свечами. Это был не дом. Это был «Угол» — тайный приют, который Жасмин организовала три года назад, вытребовав у Тибериана из казны деньги «на нужды тайной канцелярии» и потратив их на доски, гвозди и котел.

Просторное помещение подвала было забито людьми. В основном — женщины с детьми и старики. Они сидели на длинных лавках вдоль стен. В центре, над огромным чаном, в котором булькало что-то густое и серое, возвышалась гора. Не женщина — именно гора. Широкая, как трактирная стойка, с руками, способными согнуть подкову. Марта.

— А, это ты, мышка, — прогудела Марта, вытирая красные руки о грязный передник. — Я уж думала, стража тебя на воротах прирезала. Опять одна? Сказано тебе — бери хоть пару мордоворотов.

— Мордовороты пугают людей, Марта, — Жасмин сняла мешок и достала из него тяжелый кожаный кошель. — Здесь двадцать золотых. Это на дрова. Зима будет долгой.

Марта взяла кошель, взвесила его в руке, но открывать не стала. Она знала, что Жасмин никогда не обманывает. — Дрова нынче… — начала она привычную песню. — Я знаю, — кивнула Жасмин. — Спроси у людей в порту, у кого из контрабандистов есть просмоленное дерево. Оно горит жарче.

Она обошла котел, заглядывая внутрь. Пустая репа и немного требухи. — Где лекарь? — спросила она, понизив голос. — У старого Йенса лихорадка. Его трясет так, что лавка ходуном ходит. — Помер лекарь, — буркнула Марта, вылавливая черпаком разваренную морковь из соседнего бака. — Вчера. Кровью захлебнулся. Чахотка.

Жасмин сжала кулак так, что побелели костяшки. Лекарь был единственным, кто умел отличать простуду от магической гнили, которую иногда приносили с северных фронтов. — Кто-нибудь еще умеет читать руны исцеления? — Только мальчишка, Рыжий. Но он сам еле на ногах.

— Я приведу нового, — сказала Жасмин. — Из Академии. Обещаю. Сегодня же.

Она подошла к лавке, где сидела женщина, качающая сверток. Сверток не плакал. Он даже не шевелился. Жасмин опустилась на колени перед ними. — Лета?

Женщина подняла на нее выцветшие, пустые глаза. Ей было не больше тридцати, но выглядела она на шестьдесят. — Он уснул, — прошептала Лета. — Наконец-то не кричит.

Жасмин осторожно, двумя пальцами, коснулась лба ребенка. Кожа была сухой и горячей, как печной кирпич. Но под жаром она чувствовала другое — леденящую, сосущую пустоту. Это не болезнь. Это истощение. У матери не было молока, а на кипяченую воду с сахаром у них не было денег уже неделю. Ребенок умирал от голода.

— Марта, — голос Жасмин дрогнул. — Принеси козьего молока. Теплого. И меда. — Мышка, меда нет… — Из моих запасов! — рявкнула Жасмин, не оборачиваясь. — В жестяной банке под моей койкой. Живо!

Она взяла сверток на руки. Ребенок был невесомым. Жасмин, способная жечь города, держала в руках существо, которое могла убить обычная простуда. Она начала качать его, тихо напевая. Это была не имперская колыбельная и не солдатская похабщина. Это была странная, тягучая мелодия без слов, которая сама рождалась в ее горле. Мелодия, которую она помнила с младенчества, хотя не помнила лица той, кто пела ее ей.

Подошла Марта с глиняной кружкой. — Осторожно, горячо, — пробасила она.

Жасмин смочила палец в молоке с медом и коснулась губ ребенка. Сначала он не реаговал. Потом его десны задрожали, он вцепился в палец Жасмин с неожиданной силой и начал жадно сосать.

— Тише, маленький, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Тише. Я здесь.

Она просидела так полчаса, пока ребенок не выпил всю кружку и не заснул уже настоящим, глубоким сном. Его дыхание выровнялось, а жар начал спадать. Лета смотрела на нее, и по ее грязным щекам текли слезы, оставляя светлые дорожки.

— Он… он будет жить? — прошептала она. — Будет, — кивнула Жасмин, бережно передавая ребенка матери. — Кормить каждые три часа. Марта проследит. Если молоко кончится, скажешь, что от меня.

Она встала. Ноги затекли. Она прошлась по подвалу, раздавая из своего мешка свертки. Сухари, вяленое мясо, травы. Она не смотрела в глаза тем, кому давала еду. Смотреть в глаза значило давать надежду, а надежда в Нижнем городе была самым дорогим и самым лживым товаром. Она была функцией. Тенью, которая приносит хлеб.

— Мышка, — окликнула ее Марта, когда она уже направлялась к выходу. — Там, в углу. Новенький. Пришел вчера. Не ест. Смотрит в стену.

Жасмин обернулась. В самом темном углу, подальше от котла, сидел мужчина. Его плечи были ссутулены так, будто на них лежала крыша дома. Длинные, спутанные волосы скрывали лицо. На нем была форма имперского легионера. Пехотинца. Но она была изодрана в клочья, а на груди, прямо поверх рваного сукна, чернела выжженная дыра размером с кулак. Края ткани были оплавлены.

Жасмин подошла к нему. Остальные обитатели подвала, сидевшие рядом, поспешно отодвинулись, словно от него несло чумой. — Как твое имя? — тихо спросила она.

Легионер не пошевелился. Он сидел на полу, обхватив колени руками. — У меня нет имени, — его голос был хриплым, сорванным. — Там, на Перевале Вдов, я перестал быть.

Она присела перед ним на корточки. От него пахло гарью, кровью и безумием. Но она чувствовала и другое. Вокруг него не было «искры». Его внутренний огонь, который есть у каждого человека, был залит водой. Мертвый, холодный пепел. — Я видела Перевал Вдов, — сказала она. — В отчетах. Там прорвались ледяные тролли.

— Тролли… — он издал сухой, лающий смешок. — Если бы тролли. Тролля можно сжечь. Я сжег пятерых. А потом пришла Тень.

Жасмин замерла. — Какая тень?

— Которая не отбрасывает света, — легионер наконец поднял голову. Его глаза были абсолютно пустыми. — Она прошла сквозь наш строй. Она не наступала на землю. Она просто… выдыхала. И люди замерзали. Не покрывались льдом. Замерзали изнутри. Как стекло. Я стоял в пяти шагах. Меня зацепило краем.