Сергей Патрушев – Пламя и лёд. Искусство власти (страница 5)

Он показал на оплавленную дыру в груди. — Мой кирасир сгорел. А я… я почему-то нет. Но огонь внутри меня тоже сгорел. Я пуст, мышка. Я жру, но не чувствую вкуса. Греюсь у огня, но мерзну.

Жасмин протянула руку. Она знала, что это безумие. Касаться неизвестного магического поражения… Но она была лекарем по своей сути, даже если ее руки привыкли к мечу.

Она коснулась его плеча. И отдернула руку так, словно обожглась.

Холод, исходивший от легионера, был неестественным. Это была не низкая температура. Это было отсутствие самой возможности тепла. Черная дыра в материи мира. Тот самый «пахнущий пустотой» холод, о котором говорил Риан.

— Вам нужно в Храм, — быстро сказала она, поднимаясь. — В Малый Храм Милосердия. Скажите сестре Марте, что вас прислала Жасмин.

— Зачем? — равнодушно спросил легионер. — Боги не латают дырки в душе.

— Храм — это не про богов, — ответила она. — Это про крышу над головой. Идите. Или Марта вышвырнет вас на улицу, когда начнется раздача.

Она оставила его и быстро пошла к выходу. Ее «мышиная» личина трещала по швам. Встреча с легионером пугала ее больше, чем весь Совет Племен Севера. Если эта «Тень» придет на юг, никакие огненные когорты ее не остановят.

Она выбралась из подвала на улицу. Дневной свет ударил по глазам. Переодеваться обратно в советника было нельзя — гвардейцы у входа в переулок узнают ее. Она намотала на голову грязный шерстяной платок, сгорбилась еще сильнее и смешалась с толпой.

Дорога до Храма Семи Огней заняла почти час. Она шла пешком, глотая столичную копоть. Она шла не как советник и не как мышка из Кривого переулка. Она шла как человек, который ищет тишины.

Храм стоял на границе Нижнего и Верхнего города. Это было огромное, массивное здание из черного гранита, единственное, которое не пострадало во время Восстания Пепла полвека назад. Тибериан не снес его, хотя ненавидел Церковь. Он сказал тогда: «Пусть молятся. Молитва — это тоже налог, только бесплатный».

Жасмин вошла под гулкие своды. Здесь пахло ладаном, горячим воском и камнем. После вони Нижнего города этот запах казался запахом чистоты.

В центральном нефе было пусто. Шла дневная служба, на которой присутствовали лишь несколько старух и пара клерков, зашедших замолить грехи перед квартальным отчетом.

Жасмин прошла мимо алтаря, где в огромной чаше из цельного рубина горело «Вечное Пламя» — магический огонь, который жрецы поддерживали столетиями. Она не остановилась. Она прошла за алтарь, в маленькую боковую дверь, о которой знали только служители и те, кому было действительно нужно.

Здесь была «Крипта Милосердия». Место, куда приносили брошенных младенцев и где умирали те, у кого не было денег на лекаря. Здесь не было золота. Только голый камень и деревянные нары.

В углу, на коленях, стояла женщина. Простое серое облачение сестры-милосердия, руки по локоть в крови и золе. Она растирала в ступке какие-то корешки тяжелым пестиком. Заслышав шаги, она подняла голову.

Ее лицо было изрезано глубокими морщинами, волосы под апостольником были абсолютно белыми, но спина оставалась прямой, как клинок.

— Ты пришла не вовремя, дитя, — голос сестры Марты был скрипучим, но добрым. — Сегодня день поминовения. Мне нужно закончить сорок мазей для лепрозория до заката.

— Я помогу, — сказала Жасмин, опускаясь на колени рядом с ней.

— Снимай свои шелка, — усмехнулась Марта, кивнув на дорогое, хоть и грязное сейчас платье Жасмин. — Кровь плохо отстирывается.

Жасмин засучила рукава. Они работали в молчании. Жасмин толкла в каменной ступке сушеные ягоды шиповника и кору ивы. Сестра Марта добавляла туда медвежий жир.

— В Нижнем городе снова лихорадка, — сказала Жасмин, не поднимая глаз от ступки. — И пришел легионер. У него выжжена душа. Я не знаю, чем ему помочь. Обычные травы не работают. Он… пустой.

Марта перестала растирать корешки. Она взяла руку Жасмин в свои — сухие, горячие, покрытые шрамами от ожогов и щелочей.

— Ты тоже пустая, — тихо сказала жрица. — С тех пор, как вернулась с границы. Ты носишь в себе столько огня, что могла бы осветить всю Империю, но несешь его, как кусок угля в кулаке, боясь обжечься. Что ты видела, дитя?

— Тень, — выдохнула Жасмин. — Я не видела, но я почувствовала ее через него. Марта, она убивает не тело. Она убивает… само желание жить.

— Это не магия, — Марта отпустила ее руку и вернулась к работе. — Это скорбь, доведенная до абсолюта. Когда человек видит слишком много смертей, его душа прячется, чтобы не разорваться. А если в этот момент рядом оказывается что-то злое… оно занимает пустующее место.

— Как лечить пустоту? — спросила Жасмин. — Как зажечь то, чего нет?

— Ты задаешь вопросы, как священник, а смотришь, как палач, — Марта улыбнулась краем губ. — Пустоту не лечат огнем, девочка. Огонь ее выжигает до конца. Пустоту лечат весом. Тяжестью. Ты должна дать этому легионеру причину почувствовать себя тяжелым. Заземлить его. Дай ему лопату. Пусть копает могилы. Или дай ему младенца, как ты дала Лете. Пусть держит. Пусть чувствует, что в его руках бьется чужая жизнь, и он за нее отвечает. Пустота боится ответственности.

Жасмин смотрела на свои руки, перемазанные соком ягод. Марта была права. Всю свою жизнь Жасмин решала проблемы силой. Если враг — сжечь. Если стена — пробить. Если голод — привезти обозы. Но как применить силу к дыре в душе?

— Я уезжаю, Марта, — сказала она. — Сегодня. На Север.

Сестра Марта кивнула, словно ждала этого. — Я знаю. Ветер переменился. Он несет запах пепла с вершин.

— Присмотри за ними, — Жасмин кивнула в сторону двери, за которой умирали и рождались. — И за ним. Если он придет, не пускай его в общую залу. Уложи отдельно. И… не давай ему вина. Вино делает пустоту глубже.

— Куда бы ты ни шла, ты всегда смотришь назад, сюда, — Марта отложила ступку. — А должна бы смотреть в зеркало.

Она встала, подошла к небольшому медному умывальнику в углу, плеснула воды в глиняную миску и протянула ее Жасмин. — Умойся.

Жасмин послушно склонилась над водой. Она смыла с лица грязь Кривого переулка, сок ягод, пыль дорог. Марта зачерпнула воды в ладони и плеснула ей на шею. — Теперь смотри.

Жасмин подняла голову и взглянула на свое отражение в тусклой меди. На нее смотрела не мышка. И не грозный советник. На нее смотрела молодая женщина. Очень, очень уставшая. Под глазами залегли тени, губы были искусаны. Но в самой глубине темных глаз, там, куда не доставал свет тусклой лампады, плескалось что-то мягкое. Что-то, что она всегда прятала под маской язвительности и ледяного спокойствия.

— Ты похожа на нее, — прошептала Марта за ее спиной. — Не лицом. Ликом.

— На кого? — голос Жасмин дрогнул.

— На Императрицу Аврору, — Марта перекрестилась. — Да упокоит Семерка ее душу. Все говорят, что ты — дочь Тибериана от какой-то шлюхи. Глупцы. Они не видели, как Аврора спускалась в трущобы за год до своей смерти. Как она брала на руки таких же детей, как у Леты. Как она плакала над умирающими, хотя ее лицо на монетах всегда было каменным.

— Вы лжете, — прошипела Жасмин. — Императрица умерла, когда мне было пять. Я не помню ее.

— Ты не помнишь лица, — согласилась Марта. — Но твое тело помнит. Посмотри на свои руки.

Жасмин посмотрела на свои ладони. Тонкие, длинные пальцы. Мозоли от меча на них соседствовали с удивительной, почти музыкальной пластикой. — У нее были такие руки, — сказала Марта. — Она была из северного дома, хоть и воспитывалась при дворе. В ней было много льда, но лед этот был предназначен для врагов. Для своих у нее всегда было тепло.

Марта взяла с полки маленький флакон из темного стекла. — Возьми.

— Что это? — Не лекарство. Благословение. Масло из лампад Семерых.

Жасмин хотела отказаться. Она не верила в богов. Она верила в силу, в логистику и в огненную магию. Но она взяла флакон.

— Я не знаю молитв, — призналась она.

— Твоя жизнь — это и есть молитва, — Марта взяла ее за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Но если тебе нужны слова… Когда станет страшно, когда огонь внутри захочет сжечь тебя саму, скажи: «Я несу свет, чтобы другие могли греться, а не чтобы сжигать миры».

Марта отпустила ее. — Иди. Твои псы в доспехах, должно быть, уже извелись. И переоденься. От тебя пахнет репой и надеждой. Во дворце за такое казнят.

Выходить через главный портал было нельзя. Гвардейцы заметят смену одежды. Жасмин знала Храм как свои пять пальцев. Она прошла в ризницу, оттуда — в служебный коридор, которым пользовались только служки, и вышла через маленькую калитку в задней стене, выходившую прямо на Рыбачью пристань.

Здесь снова ударил запах порта — тины, дегтя и свободы. Она пошла вдоль канала, стуча деревянными башмаками по доскам настила.

Она достала из кармана флакон. Масло внутри светилось мягким, золотистым светом. Она открыла пробку. Запах был странным — не ладан, не травы. Пахло грозой после дождя и почему-то детством. Тем самым, которого у нее не было.

Она коснулась пальцем масла и провела линию по переносице. Холодно.

Она выбросила башмаки в воду канала — они ей больше не понадобятся. Остановилась у первой же лавки старьевщика, зашла внутрь, звякнув колокольчиком. За пригоршню медяков она купила новые перчатки — тонкой, дорогой кожи, но уже ношеные, и теплый шерстяной шарф.