Сергей Патрушев – Печать Демона (страница 3)

Мел, которым был начерчен защитный круг, внезапно задымился. Не загорелся, не вспыхнул, а именно задымился, испуская едкий, удушливый, жёлто-зелёный дым, который стелился по земле, скрывая ноги собравшихся и поднимаясь всё выше. Дым пах не просто горелым мелом — он пах палёной плотью, серой и чем-то ещё, чему Элиас не мог найти названия, но что на инстинктивном уровне вызывало отвращение и ужас. Люди в толпе закашляли, кто-то вскрикнул от неожиданности и боли — дым обжигал глаза. Цепи, удерживающие Марту на стуле, начали медленно, но неотвратимо нагреваться, меняя цвет с холодного, матового серого на тускло-алый, а затем и на ярко-оранжевый. Древесина дубового стула под ними зашипела, обугливаясь, и в воздухе запахло палёным деревом и горячим металлом. В стелющемся по земле тумане начали появляться и исчезать тени — нечеловечески быстрые, ломкие, изломанные, они метались между ног людей, как стая невидимых, голодных крыс, и от их прикосновений кожу пробирал ледяной холод. Кровавая луна, казалось, залила всю площадь расплавленным, пульсирующим свинцом, искажая перспективу и превращая знакомые, привычные лица соседей и родственников в жуткие, гротескные демонические маски из ночных кошмаров.

— Круг! Круг не держит! — заорал кто-то на краю толпы истошным, срывающимся на визг голосом. — Завеса рвётся! Предки, спасите нас!

Элиас, стоящий ближе всех к центру событий, увидел то, чего не видели остальные. Он увидел, как линии защитного круга прямо на глазах наливаются светом. Но не чистым, голубоватым или золотистым, как должно быть при каноническом изгнании, а багряным, тёмно-красным, пульсирующим в такт биению его собственного испуганного сердца. Свет был не ровным, а рваным, идущим толчками, словно кровь, толкаемая по сосудам умирающего зверя. Знаки на пергаменте, который выронил из ослабевших пальцев старейшина Горан, были неверны. Ритуал изгнания, проводимый под Кровавой луной, в ночь, когда завеса и так истончена до предела, с грубыми ошибками в Словесном Ключе и с использованием древних, запретных, пограничных символов, превратился в свою полную противоположность. В приглашение. В зов. В настежь распахнутые ворота. Площадь больше не была ловушкой для мелкого, жалкого беса — она стала мощным, резонирующим маяком, чей зов достиг самых глубин Бездны, для чего-то бесконечно более могущественного, древнего и тёмного. Что-то услышало этот зов. Что-то откликнулось. И оно было уже в пути.

Одержимая Марта взвилась на стуле с такой силой, что, казалось, само мироздание содрогнулось. Это была не та жалкая, частичная левитация, о которой писали в учебниках. Она рванулась вверх всем телом, и цепи, нагретые почти добела, лопнули, как гнилые, перегнившие нитки, разлетевшись во все стороны фонтаном раскалённых, шипящих брызг металла. Один из осколков, небольшой, но раскалённый докрасна, просвистел у самого уха Элиаса, обдав щёку невыносимым жаром и оставив на коже тонкий, как волос, ожог. Женщина, вернее, то, что ещё недавно было женщиной, встала. Нет, её тело не встало на ноги — оно поднялось в воздух, плавно и жутко, и зависло в нескольких дюймах над обугленной, дымящейся землёй. Её волосы, спутанные и грязные, встали дыбом и развевались вокруг головы, как извивающиеся, живые змеи. А из её широко раскрытого рта, из ушей и из глаз — из самих глазниц — хлынул ослепительный, невыносимый для зрения багровый свет. Это не был отражённый свет луны. Это был свет самой Бездны, первородной Тьмы, и он был холодным, несмотря на цвет, и обжигал душу, а не тело. Элиас понял, что они натворили. Это был не тот жалкий, мелкий бес, который прятался в теле несчастной Марты, мучая её и её близких. Это была истинная, концентрированная Тьма, сущность столь древняя и могущественная, что человеческий разум просто отказывался её осознавать. Архидемон. Пробуждённый к жизни дурацким, безграмотным ритуалом, проведённым в проклятую ночь самоуверенным стариком, который возомнил себя великим экзорцистом.

Толпа в панике, потеряв всякое подобие порядка, шарахнулась прочь, ломая хлипкое ограждение из осиновых кольев и давя упавших. Крики ужаса, полные животного, первобытного страха, смешались с нечеловеческим, многоголосым хохотом, который, казалось, исходил отовсюду сразу — из земли, из неба, из самой ткани мироздания, из собственных голов перепуганных людей. Воздух наполнился целым букетом запахов, от которых желудок Элиаса скрутило спазмом: запах серы, знакомый по лабораторным опытам, но здесь усиленный в сотни раз, запах свежей, горячей крови, запах озона, как перед страшной, разрушительной грозой, и запах палёной плоти. Старейшина Горан, лицо которого исказила гримаса священного, запредельного ужаса — он, наконец, понял, что натворил, — продолжал выкрикивать какие-то слова, но голос его сорвался на жалкий, сиплый шёпот. В круг, разорванный и осквернённый, ломилась не просто сущность. В мир пыталась протиснуться воля Архидемона, колоссальная и непостижимая, и одно только её присутствие, одно только касание её эманаций высасывало жизнь из всего окружающего пространства. Трава, что пробивалась между камнями на площади, пожухла, почернела и рассыпалась в мелкий, невесомый пепел. У половины присутствующих, включая самого старейшину, из носа и ушей хлынула кровь — не тонкими струйками, а обильными, толчкообразными потоками, свидетельствующими о повреждении сосудов мозга от невыносимого давления чужеродной воли.

Элиас замер, парализованный таким густым, таким концентрированным страхом, какого он никогда не испытывал и не мог себе вообразить. Всё его четырёхлетнее обучение, вся его книжная премудрость, все зазубренные наизусть формулы и молитвы — всё это в один миг обратилось в пыль, в ничто, в бесполезный мусор. Он видел, как двое крепких мужчин, что стояли в первом ряду, упали на землю, схватившись за головы и воя от боли, из их ушей текла кровь вперемешку с какой-то прозрачной жидкостью. Видел, как старейшина Горан, тот самый несгибаемый старик, рухнул на колени, выплёвывая на глину чёрные, воняющие гнилью сгустки. Внутренний голос, голос инстинкта самосохранения, орал ему в уши, перекрывая какофонию площади: бежать, спасаться, убираться отсюда прочь, пока эта сила не обратила на него своё внимание! Но ноги словно приросли к земле, налившись свинцовой, неподъёмной тяжестью. Он, единственный здесь, кто имел хоть какое-то теоретическое представление о природе происходящего, чувствовал, как его разум, его личность, его сознание скребёт и царапает что-то колоссальное, холодное и абсолютно, фундаментально чуждое. Это была не злоба, не ненависть в человеческом понимании — это была бездна, безличная и равнодушная, как космический вакуум, и она искала точку опоры, якорь в этом мире. Тело Марты, опустошённое и обессиленное, больше не годилось — оно было израсходовано, выпотрошено. Архидемону нужно было новое тело, новый, более крепкий и жизнеспособный сосуд.

Взгляд Элиаса, заворожённый и полный ужаса, был прикован к парящей в воздухе фигуре. Её тело выгибалось под невозможными, нечеловеческими углами, багровый свет достиг невыносимой, слепящей яркости, а затем... погас. В один миг. Мгновенно. Абсолютно. На площади воцарилась оглушительная, звенящая, вакуумная тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, треском разгорающегося пожара и далёким воем ветра. Марта упала на землю безвольной, пустой куклой, изломанной и никому уже не нужной. Свет погас. Тьма, сгущавшаяся вокруг, словно бы втянулась внутрь себя. Но чувство чудовищного, давящего присутствия Архидемона не исчезло. Наоборот, оно сконцентрировалось, уплотнилось до предела и метнулось прочь от опустевшей телесной оболочки. Воля Архидемона, как слепая, но неудержимая сила, искала новый сосуд. Ей нужен был носитель с искрой нерастраченной жизни, с душой, полной страха и потому податливой.

Элиас почувствовал удар. Не физический — кулаком или дубиной. Это был удар самой Тьмы, сконцентрированной, невероятно плотной воли Архидемона, которая тараном, на полном ходу, врезалась в его грудь, в саму его душу. Он покачнулся, хватая ртом воздух, который внезапно стал невероятно горячим, горьким и плотным, как расплавленный свинец. Его внутренности скрутило огненным жгутом, а перед глазами заплясали чёрные, расширяющиеся пятна. Нечеловеческая, чужеродная сила вливалась в него, как река вливается в пересохшее русло, растекалась по венам и артериям жидким пламенем, выжигая что-то на фундаментальном, клеточном уровне и вписывая, впечатывая себя в саму его суть, в саму матрицу его существования. Боль была нестерпимой, запредельной, на самой грани потери сознания, а затем и за этой гранью. Элиас рухнул на колени, инстинктивно вцепившись левой рукой в правое запястье. Кожу на правой руке жгло так, будто он по локоть сунул её в горн, полный раскалённых углей. Это была метка. Якорь.

Сквозь пелену боли и шум в ушах, похожий на шум горного водопада, он услышал новый крик. На этот раз кричали не от ужаса перед демоном. Кричали от ужаса перед ним. Кричали на него. Сквозь разбегающиеся в панике фигуры крестьян, сквозь багровый свет луны и алые отблески пожара он увидел, как несколько мужчин во главе с Вацеком, чьё лицо было перекошено гримасой страха и лютой, животной ненависти, указывают на него пальцами и хватаются за всё, что попадётся под руку: топоры, вилы, дубины.