Сергей Патрушев – Печать Демона (страница 2)

В круг поставили тяжёлый, грубо сколоченный дубовый стул, к которому массивными, снятыми с деревенского колодца цепями прикрутили одержимую. Ею оказалась молодая женщина по имени Марта — жена одного из трёх погибших. Именно она, вернувшись с поля, нашла своего мужа в сарае, с вывернутой под неестественным углом челюстью и широко раскрытыми, остекленевшими глазами, в которых навеки застыло выражение неописуемого, запредельного ужаса. С тех пор рассудок её помутился. Днём Марта была тихой, безучастной ко всему, сидела на лавке у окна и бесцельно смотрела в одну точку, не реагируя ни на вопросы, ни на прикосновения. Но с наступлением темноты, когда мир погружался во мрак, а на небе загорались звёзды, она начинала говорить на языках, которых никто в деревне, включая самого Элиаса с его семинарским образованием, не знал. Это были гортанные, булькающие, режущие слух звуки, в которых не было ни ритма, ни мелодии — лишь хаос и чуждая, нечеловеческая злоба. По ночам она царапала бревенчатые стены своей каморки, пока ногти не срывались до кровавого мяса, и выла на луну тонким, пронзительным голосом, от которого кровь стыла в жилах у всей деревни. Сейчас, прикрученная к стулу цепями, она сидела, обмякнув, и её длинные, спутанные, давно не чёсанные волосы закрывали лицо грязной, колтунистой завесой. Тонкие, почти прозрачные руки, покрытые сетью синих вен и старых, белесых шрамов, были туго примотаны к подлокотникам, и на запястьях, там, где грубый металл впивался в кожу, уже успели вздуться багровые, воспалённые ссадины. Элиасу, глядящему на эту картину, стало искренне, до щемящей боли в груди, жаль её. Эта женщина не была злой. Она не была воплощением зла. Она была больна, тяжело, неизлечимо больна, а одержимость — это болезнь души, самая страшная из всех, что могут постигнуть человека. Но в Малых Топях, как и в сотнях других таких же глухих, забытых Предками деревень, одержимость лечили только одним способом: огнём ритуального костра и силой Слова, произнесённого с верой. Другого лекарства здесь не знали, да и не хотели знать.

Старейшина Горан, возвышаясь над площадью как мрачный, древний идол, поднял свою сухую, узловатую, похожую на корень старого дерева руку. Гомон толпы, до этого напоминавший жужжание растревоженного улья, стих почти мгновенно. В наступившей, звенящей тишине, которая, казалось, звенела в ушах на одной высокой ноте, стали слышны малейшие звуки: потрескивание факелов, в которых горела смолистая щепа, и далёкий, тоскливый, леденящий душу вой ветра, блуждающего где-то в бескрайних, гиблых торфяниках. Кровавая луна, висящая над головами, казалось, придвинулась ещё ближе, налившись ещё более густым и мрачным алым цветом, и тени от людей, собравшихся на площади, стали непропорционально длинными и уродливыми, словно их искажала и вытягивала сама Тьма, сгущающаяся вокруг.

— Братья и сёстры, — заговорил Горан скрипучим, как несмазанная тележная ось, но неожиданно властным, проникающим в самую душу голосом, который, казалось, исходил не из его груди, а откуда-то из-под земли. — Тварь, что поганит нашу землю, что пьёт кровь наших детей и обращает наших женщин в одержимых безумцев, сегодня ответит за всё. Огнём очищающим и Словом крепким мы вышвырнем её обратно в Бездну, откуда она выползла. Стойте в круге, братья и сёстры, держите верёвки крепко-накрепко, да не дрогнет рука ваша. Повторяйте за мной Слова, да не запнётся язык ваш, ибо единая запинка может стоить жизни нам всем.

Толпа одобрительно, глухо загудела, словно большой растревоженный улей. Люди, простые, тёмные, забитые крестьяне, взялись за руки, образуя живое, дышащее кольцо вокруг места ритуала. В их глазах, отсвечивающих багровыми отблесками пламени, горела не просто решимость, а мрачная, почти религиозная беспощадность. Эти люди, привыкшие бороться с суровой, не прощающей ошибок природой, не знали пощады к тому, что считали злом. Для них бес в теле Марты был не болезнью, а врагом, паразитом, которого нужно выжечь калёным железом, невзирая на страдания носителя. Элиас, стоящий внутри малого круга, чувствовал себя неуютно, как зверёк, попавший в западню. Он сглотнул вязкую, горьковатую слюну и крепче вцепился в свои атрибуты: в левой руке — медная, позеленевшая от времени чаша с освящённым, пахнущим горькими травами маслом, в правой — тонкий серебряный прут, холодный и скользкий от пота его ладони. Прут, по идее, был нужен, чтобы чертить в воздухе направляющие знаки, фокусирующие поток изгоняющей силы. Теоретически. На практике же Элиас никогда этого не делал и теперь судорожно пытался вспомнить, под каким углом нужно держать прут и с какой скоростью выписывать символы.

Горан начал читать. Слова полились из его рта, и Элиас сразу понял: это не каноническая формула. Слова были тягучие, вязкие, как болотная жижа, гортанные и неприятно, диссонансно режущие слух. Это была не звучная, торжественная латынь, на которой велись все службы и читались все молитвы в семинарии Святого Эгидия, и не староцерковный язык, знакомый Элиасу по древним манускриптам. Это было нечто гораздо более древнее, первобытное, идущее из тех времён, когда люди только учились давать имена своим страхам и облекать их в звуки. Элиас с огромным трудом разбирал отдельные, вырванные из контекста фразы, и они не внушали ему уверенности: «Изыди... порождение праха и тлена... силой, что старше звёзд и глубже корней мира...» Вроде бы, на первый взгляд, правильно, но в интонации старейшины, в том, как он расставлял ударения и модуляции голоса, сквозило что-то глубоко, фундаментально неправильное. Он не приказывал, как подобает заклинателю, облечённому властью Света. Он словно просил, задабривал, вёл какой-то осторожный диалог с чем-то незримым, что уже начало проступать сквозь ткань реальности. Это было неправильно. Это было опасно.

Марта на стуле зашевелилась. Сначала медленно, будто просыпаясь от долгого, летаргического сна, затем резко, конвульсивно, словно через её тело пропустили электрический разряд. Голова её мотнулась, рывком откидывая завесу спутанных волос с лица, и Элиас, наконец, увидел её глаза. То, что он увидел, заставило его сердце на мгновение замереть, а затем забиться в бешеном, паническом ритме. Белки её глаз были полностью, абсолютно чёрными — не темно-карими, а именно чёрными, бездонными, как два колодца, ведущих прямиком в Бездну. И в этой чёрной, первозданной пустоте, в самой глубине, плясали крошечные, но ослепительно яркие багровые искры — не отражения костров, а живой, разумный и злобный огонь. Из горла женщины, из самых его глубин, вырвался звук, который в принципе не могла издать человеческая гортань. Это была дикая, какофоническая смесь утробного стона, низкого, вибрирующего рыка раненого хищника и пронзительного, разрывающего барабанные перепонки детского плача. Толпа вздрогнула, как единый организм, люди инстинктивно подались назад, но устояли, ещё крепче стиснув побелевшие пальцы друг друга. Вацек с мрачным, перекошенным яростью и страхом лицом бросил в костёр новую, огромную охапку еловых веток, и пламя взвилось вверх с новой силой, обдав всех жаром и густым, удушливым запахом горелой смолы, смешанным с запахом сырой земли и почему-то озона.

— Продолжай, старик, — прошелестел голос, исходивший изо рта Марты, но это была, конечно, не она. Голос был низким, многомерным, вибрирующим на нескольких тонах одновременно, словно под землёй заработал огромный, древний механизм. Казалось, он исходил не из человеческой глотки, а отовсюду сразу — из-под земли, из воздуха, из самого багрового лунного света. — Продолжай, может, успеешь рассмешить меня перед тем, как я медленно, сустав за суставом, сломаю все твои старые, хрупкие кости. Может, споёшь что-нибудь повеселее?

Старейшина побледнел, даже в багровых отблесках было видно, как кровь отхлынула от его лица, сделав его похожим на маску из старого пергамента. Но он, надо отдать ему должное, не остановился. Он усилил голос, почти перейдя на крик, и вскинул свои узловатые руки к багровой луне, словно призывая её в свидетели. Теперь он уже не просил — он требовал, но каждое слово давалось ему с огромным, видимым трудом, будто воздух вокруг внезапно сгустился в вязкую, тягучую патоку, и слова застревали в нём, как мухи в янтаре. Элиас почувствовал, как волосы на его затылке и на руках встают дыбом, а по позвоночнику пробегает ледяная, липкая струйка пота. Температура на площади резко, неестественно быстро упала. Из его рта, когда он судорожно выдохнул, вырвалось густое облачко пара, зависшее в воздухе, как при сильном морозе. От земли, прямо из начерченных мелом линий, из каждой бороздки и трещины в утоптанной глине, начал подниматься туман. Не обычный, белёсый утренний туман, а тяжёлый, грязно-серый, маслянистый, липкий, который стелился по земле, как живое существо, и источал запах гнили, сырой земли и разложения, пробирающий до самых костей.

Вот тут-то всё и пошло наперекосяк. Именно в этот момент Элиас понял с кристальной, леденящей душу ясностью, что все его самые худшие опасения, все его интуитивные страхи начинают сбываться в самом кошмарном из возможных сценариев.