Сергей Патрушев – Печать Демона (страница 4)

— Это он! — ревел кузнец, и его голос, усиленный яростью, перекрывал стоны раненых и треск пламени. — Лекарь проклятый! Это всё он! Сосуд! Сосуд Демона! Он призвал его! Убейте его, пока он не обратил всю свою силу против нас!

Элиас, ещё не до конца понимая, что происходит, опустил затуманенный болью взгляд. Рукав его грубой льняной рубахи, на которую попала капля крови из разбитого во время падения носа, странно дымился. Ткань обугливалась, чернела и рассыпалась лохмотьями прямо на глазах, как будто была сделана из тончайшей бумаги. Он рывком, превозмогая боль и слабость, задрал остатки рукава, обнажая предплечье, и увидел то, от чего кровь в его жилах в прямом смысле слова застыла, превратившись в ледяную крошку. Боль отступила на второй план, сметённая волной такого чистого, такого концентрированного, такого парализующего ужаса, что сознание едва не померкло.

На коже, прямо под сгибом локтя, проступала Печать. Она не была нарисована краской, не была выжжена калёным железом или вырезана ножом. Она росла изнутри, проступая сквозь слои кожи, плоти и мышц, словно её выписывала невидимая, но уверенная рука, сидящая глубоко внутри его собственного тела. Линии были угольно-чёрными, матовыми, поглощающими свет, они переплетались в сложный, отвратительный и в то же время завораживающе красивый узор, от которого невозможно было оторвать взгляд. Центральный символ, самый крупный и яркий, напоминал стилизованный, лишённый века глаз — бездонный, немигающий, смотрящий в самую душу. От этого глаза во все стороны, по всему предплечью, расходились ломаные, острые лучи, похожие на сломанные, зазубренные клинки. А вокруг глаза, оплетая его и расползаясь вверх к локтю и вниз к запястью, теснились письмена на языке, которого Элиас не знал и не мог знать, потому что этим языком не говорили люди. Каждая буква, каждый завиток казался живым, сочащимся древней, нечеловеческой злобой и мудростью, накопленной за миллионы лет существования. И Печать светилась. Прямо сейчас, под багровой луной, она наливалась тем же пульсирующим, зловещим багровым светом, что и линии разрушенного защитного круга. Этот свет проходил сквозь кожу, делая её прозрачной, и подсвечивал изнутри кости, вены и сухожилия, превращая руку в анатомический атлас из ночного кошмара.

Он стал Сосудом. Не просто одержимым, чей разум подавлен и подчинён. Одержимость — это когда бес сидит в теле, как всадник на лошади. А он стал именно Сосудом — живой, ходячей тюрьмой, герметичным контейнером для сущности, которая была слишком огромна и непостижима, чтобы просто «вселиться» в хлипкое человеческое тело. Она заякорилась в нём, поставила свою метку, свою Печать, сделав его якорем, проводником и точкой соприкосновения между упорядоченным миром людей и бесконечным Хаосом Бездны. Ритуал, призванный изгнать мелкого беса, из-за роковой ошибки, трагического совпадения, а может, и чьей-то далеко идущей злой воли, втянул в мир Архидемона. И Архидемон, не имея возможности обрести полную форму в разорванном, рухнувшем круге, вонзился своими эманациями в единственную подходящую душу — в душу того, кто стоял достаточно близко к эпицентру и чей страх, чей внутренний холод, был самым острым и самым притягательным. В душу Элиаса.

Печать запульсировала сильнее, в такт биению его сердца, и по телу прокатилась новая волна чужеродной, тёмной, инфернальной энергии. Эта волна не была похожа на боль. Боль осталась где-то позади, притуплённая и далёкая. Новая волна несла с собой леденящее, пробирающее до костей чувство колоссального, невероятного могущества, смешанное с тошнотворным, выворачивающим наизнанку отвращением. Он ощутил чьё-то Присутствие внутри себя — древнее, терпеливое, абсолютно уверенное в своём превосходстве и бесконечно жестокое. Архидемон не говорил с ним. Не было ни голоса в голове, ни навязчивых мыслей. Он просто был там. И само его присутствие давило на сознание Элиаса, как вся толща мирового океана давит на хрупкую, крошечную раковину, лежащую на дне Марианской впадины. Он понял эту простую и ужасную истину: Архидемон теперь — часть его. Часть, которую не удалить, не вырезать, не изгнать. И она наблюдает. Ждёт.

Хаос на площади тем временем достиг апогея. Костёр, раздутый непонятным, резким ветром, который дул, казалось, со всех сторон одновременно, перекинулся на соломенную крышу ближайшего амбара. Сухая, как порох, солома занялась с пугающей, неудержимой скоростью, и через минуту весь амбар пылал огромным, ревущим факелом, озаряя округу адским, пляшущим заревом, в котором тени людей казались беснующимися демонами. Истошно, душераздирающе мычала скотина, запертая в стойлах и не могущая вырваться наружу. Люди метались по площади, как муравьи в разорённом муравейнике, волоча раненых, наступая на упавших, оглашая ночь многоголосым хором воплей, плача, проклятий и молитв, которые смешались в единую какофонию ада. Кровавая луна безучастно и холодно взирала на всё это сверху, и в её багровом свете чёрный, жирный дым от пожара казался исполинским столбом запёкшейся, свернувшейся крови, поднимающимся к небесам.

Вацек с тремя другими мужчинами, крепкими и насмерть перепуганными, двинулся к Элиасу. Они шли сквозь дым и туман, ина их лицах не было ничего человеческого — только первобытный, животный ужас и слепая, беспощадная ярость. Они видели светящуюся, пульсирующую Печать на его руке. Они видели, как он упал, когда сила вошла в него. Для них не существовало сложных теологических концепций, не существовало теорий одержимости и сосудов. Для них существовала простая, как дубина, картина мира: вот лекарь, чужак, а вот — метка Демона на его руке. Он — исчадие Ада, причина всех смертей и несчастий, корень зла. И выход, единственный, простой и понятный, был тут как тут — уничтожить Сосуд, пока Демон не обрёл полную силу, пока он не научился управлять телом и не обратил свою ярость на них. Разрубить на куски. Сжечь дотла.

— Убейте его! — хрипел кузнец, брызжа слюной и занося для удара тяжёлый, остро отточенный колун, которым ещё сегодня утром, в другой, нормальной жизни, колол дубовые чурбаки для кузнечного горна. — Рубите голову, пока он не очнулся! Жгите тело! Не дайте ему подняться!

Элиас, превозмогая слабость, тошноту и плещущуюся внутри первобытную, клокочущую Тьму, попытался встать. Это было невероятно трудно. Ноги не слушались, став ватными и непослушными, левая рука висела плетью, а перед глазами всё плыло. Он поднял правую руку с пылающей, как клеймо, Печатью, в бессмысленном, отчаянном защитном жесте, словно надеясь, что её вид отпугнёт нападающих.

— Подождите! — выкрикнул он, но его голос был слаб, сорван и едва слышен за рёвом пожара и криками людей. — Это не я! Я не виноват! Я не хотел!

Ответом ему был лишь свист рассекаемого раскалённого воздуха. Вацек, с перекошенным от страха и первобытной, неконтролируемой ненависти лицом, обрушил свой колун. Элиас видел, как летит это тяжёлое, смертоносное лезвие. Время, казалось, замедлилось, растянулось в вязкую патоку. Он видел каждую деталь, каждую царапину на отполированной стали. Видел, как капли пота срываются с наморщенного лба кузнеца и медленно, как в кошмарном сне, летят по воздуху. Видел, как багровые блики пожара играют на лезвии, превращая его в нечто инфернальное. Видел, как напряглись, вздувшись буграми, жилы на мощной, бычьей шее Вацека. В этот миг, на самом, последнем краю гибели, когда до смерти оставались даже не секунды, а доли секунды, в сознании Элиаса что-то произошло.

Мир затопила Тьма. Не та физическая темнота, что приходит с закрытыми глазами или наступает в беззвёздную ночь, а иная, запредельная Тьма — вязкая, осязаемая, полная беззвучного, но оглушительного шёпота и мельтешения теней. В этой Тьме он не был один. В ней присутствовало Оно — то, что теперь делило с ним тело. В этой внутренней, ментальной Тьме Элиас ощутил невероятную, космическую, непредставимую силу, которая дремала в нём, свернувшись кольцами, как гигантский, непостижимый змей. Силу Архидемона. И, повинуясь не разуму, который был парализован ужасом, а глубинному, животному, древнему как мир инстинкту выживания, пробуждённому и усиленному этой чужеродной силой, Элиас выбросил свою правую руку вперёд.

Печать на предплечье вспыхнула с яркостью маленького, но ослепительно-яркого солнца. Багровый свет, густой и почти осязаемый, резанул по глазам нападавших, заставив их заслониться и отшатнуться. С раскрытой ладони Элиаса, с пальцев, унизанных этим жутким, пульсирующим сиянием, сорвалась волна чистой, нефильтрованной, первородной энергии Хаоса. Это не было заклинанием — ни одно из тех, что он учил. Это было даже не осознанное магическое действие. Это был выдох внезапно разбуженного, взбесившегося вулкана. Спонтанный, грубый, неконтролируемый и чудовищно, невероятно разрушительный выброс сырой мощи, которому было всё равно, куда бить. Волна ударила в кузнеца, подхватила его массивное, грузное тело, как ураган подхватывает пушинку, и отшвырнула прочь. Вацека, который весил не меньше пятнадцати пудов, подбросило в воздух, словно тряпичную куклу, набитую опилками, и швырнуло через всю площадь. Он врезался спиной в тяжело гружённую телегу, что стояла у входа в кузницу, проломив толстенные дубовые борта и разметав во все стороны куски дерева. Его тело рухнуло на землю мешком с переломанными костями и больше не двигалось. Тяжёлый колун, выбитый из его рук, улетел куда-то в темноту, за пределы освещённого пожаром пространства.