Сергей Патрушев – Параллельный мир: прыжок веры (страница 7)

Ночь в Эрре была не просто временем суток – она была живым существом, которое дышало иначе, чем день. Воздух стал гуще, как кисель, и в нём плавали крошечные светящиеся точки – не светлячки, а остывшие ноты, которые не успели долететь до слушателей. Алиса шла за Астором, и её новые сандалии из речной пены бесшумно ступали по облачной мостовой, которая к ночи затвердела и стала похожа на молочный лёд. Они свернули в переулок, где вместо фонарей горели воспоминания – старые, пожелтевшие, они висели в воздухе, как лампочки накаливания, и освещали путь тусклым, но уютным светом.

Астор остановился перед зданием, которое Алиса сначала приняла за руины. Стены были сложены из чёрного камня, покрытого трещинами, но из каждой трещины росла живая трава, а трава светилась изнутри, словно в ней текла не вода, а расплавленное серебро. Дверь отсутствовала – вместо неё висела завеса из дождя, который падал снизу вверх. «Это клуб “Тихий час”, – сказал Астор. – Здесь собираются те, кто не спит по ночам не потому, что не может, а потому что не хочет. И сегодня здесь ты встретишь кое-кого. Не бойся, он не кусается. По крайней мере, без предупреждения».

Он раздвинул дождь руками, как штору, и пропустил Алису внутрь. Внутри клуб оказался огромным залом без потолка – вместо него было звёздное небо, но звёзды здесь были не настоящими, а нарисованными чьей-то очень талантливой рукой, и они двигались, как живые. В центре зала стоял длинный стол, за которым сидели люди, но не все из них были людьми. Алиса увидела существо с головой совы и телом статуи, женщину, которая состояла из одного только смеха – она звенела, когда двигалась, и старуху с глазами-часами, где стрелки показывали разное время на каждом глазу. Но в самом конце стола, в кресле, которое больше походило на трон, вырезанный из цельного куска ночи, сидел он.

Рыцарь.

Алиса никогда не видела настоящих рыцарей, даже в фильмах, но она сразу поняла, что перед ней именно он. Не потому что на нём были доспехи – их не было. На нём была простая чёрная рубаха и штаны из грубой кожи, и только на поясе висел меч в ножнах, таких старых, что кожа на них проросла мхом. Но в том, как он сидел – прямая спина, чуть опущенные плечи, голова, повёрнутая так, будто он всегда ждёт удара с любой стороны – было что-то, что выдавало в нём воина. Его лицо было молодым, но глаза – старыми, очень старыми, как те камни, из которых строили первые города. Светлые волосы были стянуты в низкий хвост, на щеке белел шрам в виде полумесяца, а на пальцах не было ни одного кольца – только мозоли, грубые, жёсткие мозоли, которые говорили о том, что он держал меч дольше, чем спал.

«Астор, – сказал рыцарь голосом, похожим на скрежет меча о точильный камень. – Ты привёл чужую. В “Тихий час” чужим не место». Астор не ответил, просто подтолкнул Алису вперёд. Она сделала шаг, и рыцарь посмотрел на неё. В его взгляде не было ни злобы, ни любопытства – было только удивление. Слабое, едва заметное, но Алиса его почувствовала. «Садись, – сказал он после долгой паузы. – Раз пришла. Только не прикасайся к моему мечу. Он не любит, когда к нему прикасаются без спроса. В прошлый раз цапнул одного парня за палец. Палец пришлось отрубить, чтобы меч успокоился». Алиса села на скамью напротив, стараясь держаться подальше от оружия.

Его звали Эдгар. Он был последним рыцарем Эрры – не потому что остальные умерли, а потому что они перестали быть рыцарями, когда мир изменился. «Раньше в Эрре были войны, – рассказывал он, вертя в руках кружку с чёрной жидкостью, пахнущей дымом и смолой. – Не такие, как в твоём мире, где люди убивают за землю или деньги. У нас воевали за право грустить. Понимаешь? Были две армии: одни считали, что грустить нужно в одиночестве, другие – что вместе. Война длилась сто лет. Мы, рыцари, защищали тех, кто выбирал одиночество. Проиграли. Теперь все грустят вместе по вторникам и пятницам. А я остался без работы. Но меч не выбрасывать же». Он усмехнулся, и в усмешке его было столько горечи, что Алисе захотелось отвернуться.

Но Эдгар был не просто воином. В Эрре рыцари выполняли другую функцию – они были хранителями забытых обещаний. Когда кто-то давал клятву, а потом забывал о ней, клятва не исчезала. Она становилась маленьким колючим комком и ждала своего часа. Рыцари собирали эти забытые обещания по всему миру и хранили их в специальных сундуках. «У меня три тысячи семьсот два обещания в подвале, – сказал Эдгар, кивая на люк в полу. – Они стонут по ночам. Особенно громко – обещание жениться, данное на утесе при луне. Бедняжка до сих пор верит, что её возлюбленный вернётся. А он уже тридцать лет как превратился в дерево. Стоит на том самом утёсе, корни пустил. А обещание всё ждёт. Я его каждый вечер кормлю каплей надежды, чтобы не засохло. Это моя работа. Жалованье – одно сожаление в месяц. Негусто, но хватает, чтобы не умереть с голоду».

Астор тем временем заказал что-то у официанта – существа, состоящего из одного только эха. Эхо принесло две кружки и поставило перед ними. В кружках была не вода и не вино – там была тьма. Густая, тягучая, она переливалась в свете звёзд, как чёрный мёд. «Пей, – сказал Астор. – Это ночь. В прямом смысле. В “Тихом часе” подают ночь. Она успокаивает и даёт силы видеть то, что днём не видно». Алиса сделала глоток – ночь оказалась прохладной, с привкусом бергамота и ещё чего-то далёкого, похожего на запах степи после дождя. Она почувствовала, как её глаза привыкают к темноте, и вдруг увидела то, чего не замечала раньше: на стенах клуба были нацарапаны тысячи имён. «Это те, кто был здесь и больше не вернётся, – пояснил Эдгар. – Мы царапаем имена, чтобы помнить. Память – это единственное, что делает ночь не страшной. Забудешь – и ночь сожрёт тебя. Не физически, а морально. Будешь бродить и не знать, кто ты. Я видел таких. Они становятся прозрачными. Их можно подвесить на верёвку и сушить, как бельё. Печальное зрелище».

Рыцарь вдруг встал, подошёл к Алисе и присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. «Ты из другого мира, – сказал он, и это был не вопрос. – Я вижу по твоим зрачкам. У наших зрачки квадратные, потому что мы привыкли смотреть на углы. У тебя круглые. Как у кошки, которая не знает, что такое дом. Скажи, ты боишься?» Алиса честно ответила: «Немного. Но не вас. Я боюсь не найти дорогу обратно». Эдгар усмехнулся, и шрам на его щеке изогнулся. «Обратно – это скучно, – сказал он. – Ты пришла сюда не за этим. Ты пришла за тем, чтобы узнать, что такое настоящее мужество. В твоём мире мужество – это не бояться. В нашем – это бояться, но идти вперёд. Разница есть. И она огромна».

Он выпрямился, положил руку на эфес меча, и Алиса заметила, что ножны на поясе начали светиться тусклым зелёным светом. «Меч волнуется, – сказал Эдгар. – Он чувствует в тебе что-то знакомое. Ты была здесь раньше. Не в этой жизни. В другой. Ты сражалась на нашей стороне. В войне за право грустить в одиночестве. Ты была лучником. Помнишь?» Алиса покачала головой, но где-то глубоко в груди что-то ёкнуло – не воспоминание, а его тень, отголосок чего-то, что не могло случиться с ней, но всё же случилось. «Не важно, – сказал Эдгар. – Память вернётся, когда понадобится. А пока… – он отстегнул от пояса маленький кинжал в простых кожаных ножнах и протянул ей. – Возьми. Это не оружие. Это пропуск. Если когда-нибудь встретишь человека, который забудет своё обещание, кинь этот кинжал ему под ноги. Он вспомнит. Это всё, что я могу для тебя сделать. Остальное – сама».

Алиса взяла кинжал. Он был тёплым, как живой, и на лезвии была выгравирована надпись на языке, которого она не знала, но почему-то могла прочитать: «Тот, кто помнит – жив. Тот, кто забыл – уже умер, просто ещё не знает об этом». Она спрятала кинжал в карман, рядом с ракушкой и пустым флаконом, и почувствовала, как все три предмета зазвучали в унисон – тихо, едва слышно, но это была музыка, похожая на ту, что играли на площади, только тише и интимнее. «Они тебя приняли, – сказал Эдгар с уважением в голосе. – Мои поздравления. Ты теперь не чужая. Ты – та, кто носит три голоса. Это звание. Не спрашивай, какое. Сама поймёшь, когда придёт время».

Астор допил свою ночь и встал. «Нам пора, – сказал он. – У Алисы завтра важный день. Она будет учиться летать. Не на метле, не на крыльях – по-нашему, по-эрриански. Для этого нужно выспаться». Эдгар кивнул, пожал Алисе руку – его ладонь была шершавой, как наждак, и в центре горела маленькая мозоль в форме звезды. «Возвращайся, – сказал он. – Когда научишься летать, покажешь мне. Я разучился. Слишком долго стоял на земле. А меч тянет вниз. Но посмотреть на тебя в небе – было бы приятно». Алиса пообещала, что вернётся, и они с Астором вышли из клуба, раздвинув дождь, который всё так же падал снизу вверх. На улице ночь стала ещё гуще, но Алиса больше не боялась темноты. В кармане у неё лежал кинжал, который помнил её прошлую жизнь, и эта мысль была странно успокаивающей. Она шла и улыбалась, представляя, как завтра будет учиться летать. И ей казалось, что за спиной у неё уже вырастают крылья – невидимые, но такие настоящие, что она почти чувствовала, как ветер касается их кончиков.