Сергей Патрушев – Параллельный мир: прыжок веры (страница 6)

Последняя традиция этого вечера оказалась самой странной. На закате, ровно в тот момент, когда солнце касается горизонта, все жители Эрры замирают на одну минуту и не дышат. Они не дышат специально, чтобы мир мог выдохнуть. «Представь, – сказал Астор, – что мир – это живое существо. Он тоже устаёт. Мы берём его дыхание на себя на минуту, чтобы он отдохнул. Если кто-то в эту минуту вдохнёт – мир вдохнёт дважды, и это может вызвать землетрясение. Небольшое, но неприятное». Алиса стояла на площади Прощения вместе со всеми, когда солнце коснулось горизонта, и замерла. Не дышать минуту было трудно, но она справилась. И в тишине, в полной тишине без единого вздоха, она вдруг услышала, как мир выдыхает – глубоко, шумно, с присвистом, как старый дедушка, который наконец сел в любимое кресло. И в этом выдохе были все голоса, все звуки, вся музыка, которую она когда-либо слышала и ещё услышит. Когда минута прошла, все вдохнули одновременно, и Алисе показалось, что она вдохнула не воздух, а само время – густое, тёплое, с привкусом медного заката.

Астор взял её за руку. «Ты справилась со всеми традициями первого дня, – сказал он. – Это хороший знак. Многие чужаки на первой же минуте задержки дыхания падают в обморок. А ты стоишь. Значит, у тебя внутри есть что-то эррианское. Возможно, в прошлой жизни ты уже была здесь. Или в будущей. Время в Эрре – это не линия. Это круг. Ты просто вернулась туда, где уже была. Только забыла об этом». Алиса хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент кулон-обещание на её шее нагрелся и тихо, одними вибрациями, прошептал: «Не спрашивай. Ответ придет сам, когда перестанешь искать». Она замолчала, и они пошли дальше – в ночь, которая в Эрре была не тёмной, а густо-синей, как чернила, и в ней, как в чернилах, можно было разглядеть тайные знаки, если знать, куда смотреть. Алиса не знала, но смотрела. И ей казалось, что звёзды на этом небе складываются в буквы, а буквы – в слова, которые она пока не умела читать. Но когда-нибудь научится. Обязательно.

Площадь Прощения опустела, и наступил тот час, который в Эрре называли «между нот». Солнце уже село, но звёзды ещё не зажглись, и в этом сером, зыбком свете Астор вдруг остановился и приложил палец к губам. «Слушай, – сказал он одними губами. – Сейчас начнётся самое главное». Алиса замерла, вслушиваясь, и сначала не услышала ничего – только тихий шорох собственной крови в ушах. Но потом, из-под земли, из-под облачной мостовой, из воздуха, из всего сразу, родился звук. Это была музыка, но не похожая ни на что, что она слышала в своём мире. Она не имела ни начала, ни конца, ни мелодии в привычном смысле – это был скорее пульс, глубокий, низкий, идущий из самого центра земли. Каждая вибрация проходила сквозь тело Алисы, и там, где она проходила, оставляла после себя тепло, лёгкость и странную, почти болезненную ясность.

«Это бас Эрры, – прошептал Астор. – Он звучит всегда, просто люди обычно его не слышат, потому что слишком заняты собой. Но в час «между нот» он становится громче. Это музыка, которая даёт силу миру. Если её остановить – всё рухнет. Но её невозможно остановить, потому что она не играет на инструментах. Она играет на самих жителях». Алиса посмотрела на прохожих – они шли по улицам, и каждый двигался в ритме этого баса. Шаг, вздох, поворот головы – всё было синхронизировано с тем, что шло из-под земли. Одна девушка заплетала косу, и её пальцы двигались в такт музыке, словно танцевали. Старик чистил яблоко, и нож в его руке описывал круги, идеально совпадающие с пульсацией мира. Алиса поняла, что её собственное сердце тоже бьётся в унисон – она не замечала этого раньше, но сейчас, когда прислушалась, почувствовала, как каждый удар отзывается где-то далеко, под ногами, словно земля отвечает ей.

Но это был только фон. Настоящая музыка, которая даёт энергию, началась, когда на площадь вышли музыканты. Их было пятеро – трое мужчин и две женщины, одетые в лохмотья, которые при каждом движении рассыпались на сотню искр. Инструменты у них были странными: один играл на трубе, сделанной из застывшего солнечного света, другой – на барабане, обтянутом кожей, которая, как уверял Астор, принадлежала существу, умершему от смеха. Третья – женщина с седыми волосами до пят – играла на струнах, натянутых между двумя живыми деревьями, которые росли прямо посреди площади, и деревья подпевали, шелестя листвой на неизвестном языке. Но самым удивительным был пятый музыкант – мальчик лет двенадцати, у которого не было инструмента. Он просто стоял и молчал. Но когда остальные начинали играть, он открывал рот, и из него вылетала тишина. Не отсутствие звука, а именно тишина как самостоятельная нота, такая же полновесная и важная, как бас Эрры.

Астор объяснил: «В Эрре считается, что настоящая музыка – это не то, что ты слышишь, а то, что ты не слышишь. Паузы между нотами важнее самих нот. Мальчик – хранитель пауз. Без него музыка была бы просто шумом. А с ним – она становится дыханием. Слушай внимательно. Сейчас ты почувствуешь, как усталость уходит».

Алиса закрыла глаза, и музыка вошла в неё. Сначала она почувствовала ноги – они вдруг стали лёгкими, как будто из костей вынули свинец. Потом живот – там, где минуту назад была тяжесть после клубники в шоколаде, теперь разливалось тепло, похожее на глоток хорошего чая. Потом грудь – она расправилась сама собой, без всякого усилия, и Алиса вдохнула так глубоко, как не дышала никогда в жизни, даже в детстве, когда бегала по лужам и не знала, что такое астма. Руки налились силой – не грубой, мускульной, а какой-то другой, тонкой, похожей на способность чувствовать кончиками пальцев то, что находится за стеной. Она подняла руку и коснулась воздуха – и воздух отозвался, зазвенев, как хрустальный бокал.

Музыка менялась каждую минуту. Один момент она была медленной и тягучей, как патока, и Алиса чувствовала, как каждая клетка её тела напитывается этой сладостью, превращая усталость в терпение. В следующий момент ритм ускорялся, становился дробным, почти агрессивным, и тогда хотелось бежать, прыгать, кричать, смеяться, делать что угодно, только не стоять на месте. Но мальчик-тишина вовремя вставлял свои паузы, и энергия не выплёскивалась наружу, а оставалась внутри, перераспределялась, превращалась в нечто долговременное – не в короткую вспышку бодрости, а в ровное, устойчивое горение, которое могло длиться часами.

Алиса открыла глаза и увидела, что люди на площади не танцуют – они просто стоят, сидят, лежат на облачной мостовой, но все их тела двигались в ритме музыки, даже в покое. У одной женщины волосы шевелились в такт барабану, хотя ветра не было. У мужчины, который читал книгу, веки опускались и поднимались синхронно со струнами. Ребёнок, спавший на руках у матери, улыбался во сне в такт паузам мальчика. «Это и есть главная магия, – сказал Астор. – Не заклинания и не порталы. А способность музыки делать так, чтобы ты переставал быть отдельным. Ты становишься частью ритма. А ритм – частью тебя. Никакой кофе, никакого допинга в твоём мире не даст такого заряда. Потому что кофе бодрит тело, а эта музыка бодрит душу. Разница как между фонариком и солнцем».

Он достал из кармана маленькую ракушку и протянул Алисе. «Держи. Если когда-нибудь почувствуешь, что силы на исходе – приложи к уху. Внутри записана сегодняшняя музыка. Но осторожно: она работает только один раз. Потом ракушка становится просто ракушкой. Поэтому не слушай её просто так, от скуки. Только когда действительно нужно». Алиса спрятала ракушку в карман платья, рядом с пустым флаконом, и почувствовала, как от неё исходит лёгкое тепло – музыка продолжала звучать внутри, даже когда на площади стало тихо.

Музыканты закончили играть. Мальчик-тишина закрыл рот, и последняя пауза повисла в воздухе, как мыльный пузырь, а потом лопнула, разбрызгав вокруг капли абсолютной тишины. Люди на площади вздохнули одновременно – не по традиции, а потому, что музыка отпустила их, вернула им самих, но обновлённых, более лёгких, более ясных. Алиса посмотрела на свои руки – они слегка светились, как и локти, но свечение было другим, более живым, пульсирующим в такт её сердцу, которое теперь билось ровно и сильно, как у человека, который выспался после долгой дороги.

«Пойдём, – сказал Астор. – Ты готова к тому, что будет дальше. А будет ночь. В Эрре ночь – это не время для сна. Это время для тех дел, которые днём делать нельзя. Но об этом завтра. Сейчас тебе нужно просто идти и слушать. Музыка осталась в тебе. Она будет вести тебя, даже если ты не будешь её слышать. Доверься ей». Алиса кивнула, и они пошли в ночь, которая уже перестала быть синей и стала чёрной, но в этой черноте, если приглядеться, можно было увидеть те же ноты, что играли на площади – только рассыпанные по небу вместо звёзд. Каждая нота мерцала и ждала своего слушателя. Алиса поймала себя на том, что идёт в ритме, который никто не задавал, но который она чувствовала каждой клеткой. И это был самый большой заряд энергии, который она получала в своей жизни. Даже не заряд – а скорее напоминание о том, что энергия никогда не уходит. Она просто засыпает внутри, пока её не разбудит правильная музыка.