Сергей Патрушев – Параллельный мир: прыжок веры (страница 5)

Продавщица платьев оказалась старой женщиной с руками, покрытыми картой звёздного неба. Она долго смотрела на Алису, потом взяла её ладонь и поцеловала каждый палец. «Ты из другого мира, – сказала она без вопроса в голосе. – У нас такие редко задерживаются. Но ты останешься. Я вижу по твоим локтям. У остающихся локти светятся изнутри». Алиса посмотрела на свои локти – они действительно светились слабым золотым светом, которого она раньше не замечала. «Не пугайся, – успокоила старуха. – Это просто память о том, как ты шла. Каждый твой шаг оставляет след. У нас следы светятся. У вас – нет. Вот и вся разница».

В ювелирном ряду продавались не украшения, а обещания. Кольца, серьги, браслеты – каждое содержало в себе слово, данное кем-то когда-то. Алиса взяла в руки тонкую цепочку, и та зазвенела голосом мужчины: «Я обещаю вернуться до рассвета». Другое кольцо, массивное, серебряное, бормотало: «Я никогда не брошу пить». Третье, детский браслетик с бубенчиками, звенело: «Я буду слушаться маму, честно-честно». Астор купил Алисе кулон в виде капли дождя. «Это обещание, которое никто не давал, – сказал он. – Самое ценное. Обещание самому себе. Ты ещё не знаешь, в чём именно, но когда-нибудь вспомнишь про этот кулон и поймёшь. Он будет стоить дороже всех бриллиантов твоего мира». Кулон прильнул к её ключице, тёплый и живой, и Алиса вдруг почувствовала, что действительно кому-то что-то должна. Но не другому человеку. А той себе, которая проснётся завтра утром.

Самый странный магазин находился в конце ряда – там, где облачная мостовая истончалась и начинала светиться насквозь. Это была лавка запахов. Здесь продавали не духи, а целые истории, запертые во флаконах. Один флакон пах домом, который Алиса покинула, другой – морем, в котором она никогда не купалась, третий – страной, которой больше нет на карте. Продавец, юноша с глазами разного цвета – один голубой, другой чёрный – предложил ей понюхать флакон без этикетки. Алиса вдохнула и чуть не упала – это пахло её будущим. Смесью кофе, старой бумаги, мокрой шерсти и чего-то неуловимого, похожего на страх перед счастьем. «Не покупай это, – сказал Астор, заметив, как она тянется за флаконом. – Запах будущего вызывает зависимость. Люди вдыхают его раз, потом второй, потом продают всё своё сожаления, только бы узнать, что будет дальше. А будущее, если его понюхать, меняется. Становится скучным. Как пересказанный анекдот».

Вместо этого он купил ей флакон с запахом настоящего момента. Флакон был пустым, потому что настоящий момент не пахнет ничем, кроме самого себя. «Открой его, когда забудешь, где ты и кто ты, – сказал Астор. – Он напомнит тебе, что ты стоишь на этой площади, в этом городе, в этом мире, и что ты жива. Пахнет это жизнью. А жизнь, знаешь, ничем не пахнет. Но это самый лучший запах».

Алиса уже собиралась спросить, сколько всё это стоит, когда Астор остановил её жестом. «В моём мире не принято говорить о цене в слух, – сказал он. – Цена – это то, что ты чувствуешь, когда вещь уже у тебя. Если тебе радостно – ты заплатила мало. Если стыдно – много. Если ничего не чувствуешь – ты купила не то, что нужно. Всё просто». Он махнул рукой продавцам, и они поклонились – не ему, а её светящимся локтям. Алиса поняла, что Астор заплатил за всё. И что он никогда не скажет, сколько именно. Потому что настоящая щедрость, как и настоящий момент, не терпит свидетелей.

Они вышли с Торгового ряда, когда облачная мостовая начала розоветь от заката. Алиса была одета в новое платье, обута в сандалии из речной пены, на шее висел кулон-обещание, в кармане лежал пустой флакон с запахом жизни, а на душе было странное, щемящее чувство, будто она только что ограбила музей, но музей был счастлив, что его ограбили. Астор посмотрел на неё и вдруг сказал: «Ты изменилась. За один день. В твоём мире люди меняются годами. А здесь – за одну покупку. Потому что мы покупаем не вещи. Мы покупаем то, чем эти вещи делают нас. Осторожнее с этим. Можно купить слишком много и проснуться однажды чужой». Он взял её за руку, и они пошли дальше – туда, где облака сменялись травой, а трава – тем, чего Алиса ещё никогда не видела. Городом, где дома пели.

Они покинули Торговый ряд, когда розовый закат начал густеть и превращаться в сиреневые сумерки, и Астор сказал: «Теперь, когда у тебя есть вещи, нужно научиться их носить. Не физически – традиционно. В Эрре каждая покупка – это ещё и обязательство. Ты не просто надеваешь платье. Ты заключаешь договор с тканью, с цветом, с кроем. Нарушишь традицию – платье обидится и уйдёт. Босиком по облакам ходить не очень приятно, поверь».

Первая традиция, которую Алисе пришлось освоить, называлась «примерка молчанием». После любой покупки, будь то серьги или носовой платок, нужно было ровно час не говорить ни слова о новой вещи. Не хвалить её, не жаловаться, даже не смотреть на неё слишком пристально. Вещь должна была сама решить, подходит ли она хозяину. Если через час вещь не начинала слегка светиться – значит, она не приняла тебя, и её лучше вернуть. Алиса с ужасом вспомнила, как сразу после покупки сандалий восторженно сказала Астору: «Какие удобные!» – и сандалии тут же перестали светиться. «Ты их испортила, – вздохнул Астор. – Теперь они будут просто сандалиями. Обычными, без магии. Но носить можно. Хотя какой смысл в обычной вещи в Эрре?» Алиса поклялась больше никогда не нарушать эту традицию, но сандалии уже не слушали – они стали тяжёлыми и безразличными, как земная обувь.

Вторая традиция касалась цвета. В Эрре каждый день недели имел свой цвет, и носить вещи другого оттенка считалось дурным тоном, но не потому, что это некрасиво, а потому что неправильный цвет начинал спорить с небом, и у обладателя такой одежды могла начаться мигрень. Понедельник был белым, вторник – зелёным, среда – медным, четверг – синим, пятница – жёлтым, суббота – прозрачным, а воскресенье – любым, но только одного оттенка за раз. Сегодня была среда, медный день, и Алиса с ужасом посмотрела на своё новое платье цвета утреннего тумана – серо-голубое, совершенно немедное. «Не волнуйся, – успокоил Астор. – Для чужаков в первые семь дней действует амнистия. Небо ещё не знает тебя в лицо. Но с восьмого дня – держись. Однажды я надел в среду красное – и три дня видел всё в зеркальном отражении. Левая рука стала правой, я наступил на собственную тень и целый час извинялся перед ней. Унизительно».

Они шли по улице, и Алиса заметила, что местные жители, встретившись, не обменивались словами и не касались щёк, как в первый день. Вместо этого они делали странное движение: каждый доставал из кармана маленький предмет – камешек, перо, пуговицу – и клал его на ладонь другому. Тот смотрел на предмет, кивал и возвращал обратно. «Это традиция “видеть насквозь”, – пояснил Астор. – Предмет на ладони – это не подарок. Это вопрос: “Видишь ли ты, что я чувствую?” Второй человек смотрит на предмет, и если он действительно видит, предмет на секунду становится прозрачным. Если нет – остаётся обычным. Так здесь проверяют, насколько ты внимателен к ближнему. Если три раза подряд твой предмет не становится прозрачным, ты обязан пойти к лекарю – значит, у тебя что-то болит внутри, и ты сам этого не замечаешь». Астор протянул Алисе свою ладонь – на ней лежал маленький ключ. Она посмотрела на ключ и вдруг поняла, что это не просто ключ, а ключ от той самой клетки с огнём, которую он носил на поясе. Клетка была пуста, огонь куда-то исчез. Ключ на ладони стал прозрачным, и Алиса увидела сквозь него собственную кожу – вены, кости, что-то ещё, пульсирующее в глубине. «Ты видишь, – удивился Астор. – Даже я не всегда вижу. Ты – особенная». Он убрал ключ и больше не заговаривал об этом.

Самое шумное место города оказалось не рынком и не таверной, а площадью Прощения. Здесь каждый вечер собирались люди и вслух просили прощения у того, кого обидели, но не могли найти. Традиция требовала, чтобы имя обидчика или обиженного называлось шёпотом в кувшин, а потом кувшин разбивался о стену. Осколки собирали и носили в кармане семь дней – за это время они должны были либо срастись обратно, либо рассыпаться в пыль. Если срастались – прощение принято. Если нет – обида была слишком сильной, и нужно было искать другого способа. Алиса увидела, как мужчина разбил кувшин и осколки не срослись, а, наоборот, разлетелись ещё мельче. Он заплакал и ушёл, а Астор сказал: «Это он просил прощения у отца. Отец умер тридцать лет назад. Но обида оказалась сильнее смерти. Такое бывает. Тогда нужно не просить прощения, а простить себя. Но для этой традиции нужен другой кувшин – чёрный. Их продают только в одном месте, и туда страшно ходить». Алиса не стала спрашивать, куда именно.

Потом была традиция общего чаепития. В каждом дворе, в каждой лавке, в каждом доме в шесть вечера накрывали стол на одного лишнего гостя. Не для конкретного человека – для любого, кто войдёт. Алиса зашла в первый попавшийся двор, и её уже ждала чашка с чаем – тёплым, пахнущим мятой и ещё чем-то неуловимым, похожим на воспоминание о бабушкиных пирогах. Хозяева не спрашивали, кто она и откуда, не предлагали угощений – просто молча пили свой чай, и Алиса пила свой, и в этой тишине было столько принятия, что у неё защипало в носу. Когда чашка опустела, хозяйка – женщина с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта – кивнула ей и сказала: «Ты можешь остаться здесь на ночь. Или можешь уйти. Или можешь остаться навсегда. Всё, что выпьешь из этой чашки, уже принадлежит тебе. Даже если уйдёшь». Алиса поблагодарила, но ушла. И потом всю дорогу чувствовала во рту привкус мяты, который не исчезал, даже когда она зажимала нос.