Сергей Патрушев – Параллельный мир: прыжок веры (страница 4)

Алиса поднялась на борт по трапу, который сам выстелился у её ног, и ахнула. Палуба была сделана из спрессованного времени – если приглядеться, можно было увидеть внутри неё крошечные сцены: кто-то целуется под фонарём, кто-то плачет на вокзале, кто-то открывает подарок, который оказался совсем не тем, о чём он мечтал. «Каждый шаг по этой палубе – это чья-то прожитая минута, – сказал Астор. – Я купил их у умирающих. За сожаления. Они отдавали мне свои последние минуты в обмен на право ничего не жалеть в самый последний миг. Дорогое удовольствие. Но яхта того стоит».

Он щёлкнул пальцами, и яхта бесшумно поднялась выше, оторвалась от песчаной подушки и поплыла по воздуху, как по воде, оставляя за собой не волны, а тихие вздохи. Они летели над Эррой, и Алиса видела внизу города, реки, леса – всё это было игрушечным, но живым. Яхта не качалась, не скрипела, не издавала ни звука, потому что, по словам Астора, «шум – это признак неуверенности механизма. А моя яхта уверена в себе больше, чем я в свои лучшие дни».

Внутри яхта оказалась ещё роскошнее, чем снаружи. Кресла были вырезаны из цельных кусков янтаря, внутри каждого застыло по насекомому, но насекомые были не простыми – они шевелили лапками и смотрели на Алису с вековой печалью. Стол был сделан из застывшего водопада – если положить на него руку, можно было почувствовать прохладу горной реки. Астор провёл её в гостиную, где вместо картин на стенах висели окна в чужие сны. Алиса заглянула в одно и увидела, как толстая женщина ест торт и плачет от счастья. В другом – старик играет на скрипке для пустого зала, и музыка была такой красивой, что у неё защипало в носу. «Не смотри слишком долго, – предупредил Астор. – Можно заблудиться. Сны имеют привычку приглашать в гости и не отпускать».

Он усадил её в кресло, которое мгновенно подстроилось под форму её тела, обняло, как мать, и спросил: «Ты голодна?» Алиса кивнула, хотя не чувствовала привычного земного голода. Здесь, в Эрре, голод был другим – не пустотой в желудке, а тоской по чему-то неизвестному, что могло бы сделать её счастливее. Астор хлопнул в ладоши, и из воздуха материализовался поднос. На подносе лежала клубника в шоколаде. Но не та клубника, к которой привыкла Алиса. Каждая ягода была размером с её кулак, цвета густой крови, и на каждой виднелся крошечный шрамик – след от того, как её срывали с куста. Шоколад был жидким, тёплым и пах не какао, а чем-то далёким и забытым – возможно, детством, возможно, первой любовью, возможно, тем утром, когда она впервые увидела снег.

«Эта клубника растёт только в одном месте в Эрре, – сказал Астор, беря ягоду двумя пальцами. – На склоне вулкана, который извергается раз в сто лет. Перед извержением клубника становится сладкой. После – горькой. Сейчас как раз сладкий период. Ещё три дня, и придётся ждать следующего века». Он макнул ягоду в шоколад и протянул Алисе. Она откусила, и мир вокруг неё взорвался вкусами, которых не существовало на Земле: вкус первого поцелуя, вкус солёной воды на губах после долгого заплыва, вкус бумаги, на которой написали самое важное письмо в жизни, вкус тишины после того, как закончилась ссора, и вы оба поняли, что всё ещё любите друг друга.

Алиса закрыла глаза. Когда она их открыла, на её коленях лежала целая гора клубники, и каждая ягода была чуть-чуть другой – одна слаще, другая кислее, третья с горчинкой, как у хорошего кофе. «Это клубника воспоминаний, – пояснил Астор, жуя свою ягоду с видом знатока. – Каждая ягода хранит в себе момент чьей-то жизни. Вот эта, с белой прожилкой – момент, когда мальчик впервые увидел океан. А эта, с двумя семечками вместо одного – момент, когда девушка решила остаться, хотя все билеты были уже куплены. Ты ешь не просто еду. Ты ешь чужую жизнь. Поэтому клубника в шоколаде – самое дорогое блюдо в Эрре. Одна ягода стоит трёх сожалений среднего размера или одного крупного, с примесью надежды».

Алиса вдруг испугалась. «Я не могу это есть, – сказала она. – Это же чьи-то моменты. Я их украду». Астор рассмеялся – впервые за всё время их знакомства. Смех его был скрипучим, как несмазанная дверь, но в нём чувствовалась такая тоска, что Алисе захотелось его обнять. «Украдёшь? Детка, эти моменты уже никто не помнит. Они потерялись, выпали из памяти, как выпадают зубы у стариков. Клубника – это консерватория забытого. Ты не крадёшь. Ты воскрешаешь. Каждый твой укус возвращает этот момент в мир. На секунду. А потом он исчезает навсегда. Но эта секунда – чистое золото. Я плачу за неё целые состояния».

Он пододвинул к ней блюдо с шоколадом – он был не чёрным и не белым, а прозрачным, как стекло, и сквозь него было видно, как ягоды бьются в сладком плену, как маленькие сердца. «Попробуй вот эту, – он выбрал ягоду с крошечным шрамиком в виде полумесяца. – Это момент, когда женщина решила не звонить своему бывшему. Самый дорогой момент на этом подносе. Стоит пяти сожалений. Она не позвонила, и поэтому прожила счастливую жизнь. Но всю жизнь гадала: “А что, если бы?” Это гадание и есть шоколад. Горький и сладкий одновременно».

Алиса взяла ягоду, макнула в прозрачный шоколад, и когда надкусила, перед глазами пронеслась чужая жизнь: телефонная будка, мокрый асфальт, зажатая в кулаке монета, долгие колебания, и наконец – она кладёт трубку, выдыхает и идёт домой, где её ждёт другой человек, с чашкой чая и пледом. Алиса заплакала, сама не зная почему. Слёзы были солёными, но на вкус напоминали тот же прозрачный шоколад.

«Ты плачешь, – сказал Астор без осуждения. – Значит, ягода подействовала. Ты не просто съела чужой момент. Ты прожила его. Теперь он останется с тобой навсегда. Как крошечная чужая душа внутри твоей. Поздравляю. Ты стала на одну ягоду богаче. И на одну сожаление беднее. Так работает экономика Эрры».

Он откинулся в кресле, и яхта «Послезавтра» плавно пошла вниз, к неизвестному Алисе городу, сверкающему внизу огнями, похожими на те же самые сожаления – только не спрессованные в жемчуг, а рассыпанные по улицам, как драгоценный мусор. Астор взял последнюю ягоду, самую маленькую, и сказал: «Эта для меня. Моё собственное воспоминание. О том, как я впервые увидел этот мир. Я был бедным, голодным и таким счастливым, что готов был умереть. Сейчас я богатый, сытый и несчастный настолько, что готов жить вечно. Ирония, да?» Он съел ягоду, закрыл глаза, и на его лице впервые за долгое время появилось выражение, похожее на покой. Алиса смотрела на него и понимала, что эта яхта, эта клубника, этот шоколад – всё это не роскошь. Это способ не забыть, что такое быть живым. И что самый дорогой товар в любом мире – это момент, когда ты забываешь о цене.

Глава третья

Яхта «Послезавтра» опустилась на площадь, вымощенную облаками, – они были плотными, как мрамор, но если наступить чуть сильнее, нога проваливалась по щиколотку в белую вату. Астор помог Алисе сойти на эту неверную поверхность и сказал: «Добро пожаловать в Торговый ряд. Здесь ты поймёшь, что значит покупать по-настоящему». Площадь кишела народом, но это был не суетливый земной шопинг – здесь царила та же странная неспешность, что и на пляже, только помноженная на предвкушение. Продавцы не выкрикивали товар, а сидели на подушках и молчали, позволяя вещам самим привлекать покупателей. И вещи действительно привлекали – они светились, шептали, издавали тонкие музыкальные звуки, а некоторые даже танцевали на витринах, умоляя обратить на себя внимание.

Первым делом Астор повёл её в обувной ряд. Здесь туфли жили своей жизнью: они сами выбирали себе хозяев, а не наоборот. Алиса увидела пару босоножек из спрессованного лунного света – они парили в воздухе на уровне её колен и, когда она приблизилась, тихо запели колыбельную. «Не бери их, – посоветовал Астор. – Они поют только грустное. Через неделю ты будешь ходить и плакать о том, чего даже не теряла». Другая пара – грубые ботинки из вулканического стекла – громко ругались матом, когда кто-то пытался их примерить. «А вот эти возьми, – сказал он про третью пару, простые сандалии из высушенной речной пены. – Они помнят все брода в Эрре и никогда не промокнут. Цена? Одно воспоминание о том, как ты впервые упала в лужу и рассмеялась вместо того, чтобы заплакать». Алиса порылась в памяти, нашла тот момент – ей было четыре года, лужа была огромной, а мама смеялась громче неё. Она отдала это воспоминание продавцу – маленькому лысому человечку с глазами-вишенками – и сандалии сами наделись ей на ноги, удобные, как вторая кожа.

Дальше был ряд с одеждой. Это была не просто одежда – это были перевоплощения. Каждое платье, каждая рубашка содержали в себе характер, настроение, иногда целую судьбу. Алиса провела рукой по вешалке, и одно платье – цвета индиго, с рукавами-крыльями – вдруг обняло её и прошептало: «Я сделаю тебя смелой. На один день. Но этот день ты запомнишь навсегда». Другое, алое как кровь, зашипело: «Не верь ему. Я сделаю тебя страстной. Правда, потом ты три дня не сможешь смотреть на мужчин без отвращения. Но оно того стоит?» Астор рассмеялся и выбрал для Алисы простое льняное платье цвета утреннего тумана. «Оно не даёт никаких сверхспособностей, – сказал он. – Оно просто делает тебя собой. Но собой настолько, что ты сама удивишься. Это самое дорогое, что можно купить. Три сожаления и одно обещание никогда не носить его в дождливую погоду – туман обижается на дождь».