Сергей Патрушев – Параллельный мир: прыжок веры (страница 3)

Девушки загорали не просто так, а с определённой целью – каждая хотела заполучить «отпечаток лета». Это была татуировка из песка и света, которая проявлялась на коже только в полнолуние и жила ровно месяц, а потом исчезала, оставляя после себя воспоминание о счастье. Алиса увидела, как одна девушка получила такой отпечаток на пояснице – это был рисунок, изображающий её собственную улыбку со стороны, которую она никогда не видела. Девушка расплакалась от неожиданной красоты. Другая получила отпечаток в виде падающей звезды на плече – и звезда медленно перемещалась по её руке в течение дня, падая всё ниже и ниже, пока не достигла запястья и не погасла с тихим вздохом.

Ближе к вечеру Алиса заметила, что все девушки на пляже начали собираться в круги по три-четыре человека, класть руки на плечи друг другу и закрывать глаза. Шатенка подозвала её: «Это час снятия масок. Раз в день мы показываем друг другу не то, что видим в зеркале, а то, что чувствуем внутри. Не бойся, это не больно. Просто закрой глаза и представь, что твоё тело становится прозрачным». Алиса закрыла глаза и вдруг почувствовала, как её кожа исчезает, мышцы исчезают, кости исчезают, и остаётся только свет. Свет разного оттенка: синий в груди – это тоска по дому, жёлтый в животе – это голод по приключениям, зелёный в руках – это желание творить. Девушки вокруг неё тоже светились, и они смотрели друг на друга не глазами, а этим внутренним свечением, и Алиса впервые в жизни почувствовала себя полностью видимой – не снаружи, а изнутри. Кто-то заплакал, кто-то засмеялся, одна девушка вдруг засветилась малиновым – это значило, что она влюбилась прямо сейчас, в эту секунду, и все почувствовали это тепло, как будто рядом зажгли камин.

Когда Алиса открыла глаза, солнце уже садилось, окрашивая песок в цвет старого золота. Девушки расходились, но не прощались, а просто исчезали – растворялись в воздухе, потому что на пляже Эрры никто не уходит, все просто превращаются в воспоминание о себе, которое будет греть тех, кто остался. Шатенка перед уходом подарила Алисе ракушку, которая шептала её имя на разных языках, даже на тех, которых не существовало на Земле. «Ты красивая, – сказала шатенка. – Не потому, что так выглядишь. А потому, что так светишься. Не забывай этот свет, когда вернёшься в свой мир без магии. Там он понадобится тебе больше, чем здесь». И исчезла, оставив на песке отпечаток своей ступни, который медленно заполнялся водой и таял, как первый снег весной.

Алиса осталась одна на берегу бесконечного моря, в бикини, усыпанном серебряными искрами, с ракушкой в руке и с чувством, что её внутренний свет теперь никогда не погаснет, даже если она зажмурится изо всех сил. Волна подкатила к её ногам и прошептала: «Приходи завтра. Я покажу тебе, как выглядит твоя улыбка со стороны». Алиса кивнула и пошла прочь от пляжа, но песок всё ещё звенел под её босыми ступнями, складываясь в мелодию, похожую на имя, которого она пока не заслужила, но очень хотела бы носить.

Она уходила с пляжа, когда песок под ногами вдруг перестал звенеть. Вся мелодия, вся симфония из нот и полутонов оборвалась на одной высокой, почти истеричной ноте «ля», и Алиса замерла. Прямо перед ней, на границе песка и травы, стоял мужчина. Не просто мужчина – он был собран из таких контрастов, что взгляд скользил по нему, как по полированному стеклу. Ему можно было дать и тридцать, и шестьдесят – черты лица казались вырезанными из времени, которое не знает спешки. Одет он был в простую льняную рубаху и холщовые штаны, но ткань переливалась так, будто соткана из жидкого металла, а на поясе висела не монета и не компас, а маленькая клетка с живым огнём внутри. Огонь дышал, и от каждого его выдоха трава вокруг мужчины выгорала идеальным кругом.

Он улыбнулся, и Алиса поняла, что эта улыбка стоила дороже любых драгоценностей её мира – потому что он явно редко её использовал и берег, как сберегают последний глоток воды в пустыне. «Ты новенькая, – сказал он голосом, в котором слышался шелест купюр, но не бумажных, а тех, что печатают из лунного света. – Я знаю всех, кто приходит на этот пляж. А тебя вижу впервые. Садись». Он щёлкнул пальцами, и песок под Алисой сам сложился в удобное кресло с подлокотниками. Она села, чувствуя себя Золушкой, которую внезапно заметил принц, но принц оказался не в карете, а в Rolls-Royce из параллельной вселенной.

Его звали Астор, и он был миллионером. Но не в том смысле, к которому привыкла Алиса. В Эрре богатство измерялось не количеством золота или власти, а числом искренних сожалений. Чем больше ты сожалел о непрожитых жизнях, несказанных словах, непройденных дорогах – тем ты был богаче. Сожаления здесь были твёрдой валютой, их копили, меняли, давали в долг под проценты, и банки Эрры ломились от тяжёлых, как свинец, воспоминаний о том, как кто-то не обнял умирающую мать или не купил тот самый пирожок на вокзале. Астор владел тремя банками сожалений и считался одним из богатейших людей мира. «У меня девять тысяч семьсот сорок три сожаления, – сказал он, глядя на горизонт. – Каждое весит по-разному. Самое лёгкое – о несъеденном завтраке. Самое тяжёлое – о том, что я не сказал дочери, что люблю её, когда она ещё могла слышать». Алиса хотела спросить, что случилось с дочерью, но Астор поднял ладонь: «Не спрашивай. Сожаление живёт только в тишине. Если его назвать вслух, оно обесценивается. Как разменянная монета».

Он достал из кармана горсть сожалений – они выглядели как маленькие тусклые жемчужины, каждая с едва заметной трещиной. Астор перебирал их, как чётки, и каждая жемчужина издавала тихий звук: чей-то вздох, чей-то плач, чей-то скрип несмазанной двери. «Это моя сила, – сказал он. – И моя слабость. Богатство в Эрре – это способность чувствовать боль других как свою. Бедный человек чувствует только свою боль. Средний – свою и ближнего. А миллионер – весь мир. Каждое утро я просыпаюсь с тысячей чужих сожалений на языке. Они горькие, как полынь. Но я привык. Знаешь, какая самая дорогая вещь, которую можно купить на сожаления? Прощение. Не получить, а дать. Простить себя за то, что не успел, не дотянулся, не долюбил. Это стоит столько, что даже я не могу себе этого позволить».

Алиса смотрела на него и не верила, что этот грустный, отстранённый человек с огнём в клетке был главным богачом. Он не походил ни на одного миллионера из её мира – ни «Мерседеса», ни яхты, ни охраны. Вместо этого у него была старая, потёртая карта мира, на которой все страны были зачёркнуты красным – он побывал везде, но везде оставил по кусочку сердца. «Хочешь узнать, как стать богатой в Эрре? – спросил он. – Не пытайся заработать сожаления. Они сами тебя найдут. Просто живи. Ошибайся. Не говори то, что нужно. Не иди туда, куда зовут. А потом смотри назад и не отворачивайся. Бедность – это не отсутствие денег. Бедность – это отсутствие смелости вспомнить». Он протянул Алисе одну из жемчужин. Та была тёплой, пульсировала, как маленькое сердце. «Это моё сожаление о том, что я не пришёл на этот пляж десять лет назад. Тогда я встретил бы тебя раньше. Но это ничего. Сожаления умеют ждать».

Вдруг клетка с огнём на его поясе задрожала, пламя заметалось. Астор помрачнел: «Извини. Меня зовут. Это сигнал тревоги – кто-то в городе только что потерял последнее сожаление и стал абсолютно счастливым. Абсолютное счастье в Эрре смертельно. Счастливый человек забывает, что он человек, и превращается в бабочку. Живёт один день, а потом рассыпается пыльцой. Я должен спасти его. Заставить вспомнить хоть что-то грустное». Он встал, песчаное кресло под Алисой рассыпалось. «Пойдём со мной. Увидишь, как работают настоящие деньги. Не те, что покупают вещи, а те, что покупают время. Время – это единственное, чего нельзя накопить. Даже мне». Он протянул руку, и Алиса, сама не зная почему, взяла её. Ладонь миллионера была холодной, как первый снег, и твёрдой, как алмаз, но в середине, глубоко под кожей, билась горячая жилка – последнее живое воспоминание о том, кем он был до того, как стал богатым.

Они пошли прочь от пляжа, и песок под их ногами запел дуэтом – его басом и её дрожащим, неуверенным сопрано. Алиса оглянулась на море, и ей показалось, что из воды выглядывает шатенка и подмигивает: мол, не бойся, этот миллионер хоть и странный, но свой в доску. Астор обернулся и сказал: «Кстати, забудь всё, что ты знаешь о деньгах. В Эрре самая дорогая валюта – это улыбка, которой никто не видел. У меня их целых две. Обе спрятаны в сейфе под кроватью. Когда-нибудь покажу». И Алиса вдруг поняла, что этот человек, владеющий тысячами чужих сожалений, на самом деле беднее всех на этом пляже. Потому что он разучился улыбаться при свидетелях. И его богатство было не даром, а проклятием, которое он носил так же естественно, как другие носят шрамы. Но почему-то именно рядом с ним Алиса почувствовала себя в безопасности впервые с тех пор, как провалилась сквозь зеркальную стену. Может быть, потому, что он был слишком богат, чтобы желать чего-то от неё. Или слишком беден, чтобы притворяться.

Они шли от пляжа вверх по дюнам, и Алиса то и дело спотыкалась – не потому, что песок был скользким, а потому что Астор шёл так быстро, будто за ним гналась его собственная тень, которую он задолжал кому-то по векселю. Но внезапно он остановился, поднял руку, и из утреннего тумана прямо перед ними начала проступать яхта. Не просто яхта – она была соткана из того же жидкого металла, что и его рубаха, но в отличие от одежды, этот металл дышал, пульсировал и переливался всеми оттенками синего, от цвета полуночного неба до цвета глаз утопающего. Яхта парила в трёх сантиметрах над песком, потому что, как пояснил Астор, «песок царапает днище, а я не люблю, когда мои вещи страдают». На борту золотыми буквами было выгравировано одно слово: «Послезавтра».