Сергей Патрушев – Параллельный мир: прыжок веры (страница 2)

Выяснилось, что животные здесь строго соблюдают иерархию молчания. Чем крупнее зверь, тем меньше слов он тратит. Лоси и медведи изъяснялись исключительно междометиями и паузами, но эти паузы были такими красноречивыми, что любой житель Эрры мог бы перевести их как целую лекцию по философии. Птицы же, наоборот, болтали без умолку, но их речь была настолько быстрой и полной метафор, что люди понимали только каждое пятое слово. Алиса услышала, как воробей на заборе выкрикнул: «Крыша! Крыша! Там суп остыл, и тень от трубы падает налево, а должно направо!» – и прохожие тут же свернули к дому с покосившейся черепицей, потому что воробьи никогда не врали, но всегда говорили загадками.

Самым опасным разговором считался диалог с пчелой. Пчёлы в Эрре были судьями, и каждая их фраза становилась необратимой. Если пчела сказала «этот цветок хорош» – так оно и было навсегда. Если пчела сказала «ты мне не нравишься» – человека начинали избегать даже ближайшие друзья, не зная почему. Алиса наступила на одуванчик, не заметив, что на нём сидит пчела. Та взлетела, зависла напротив её носа и прожужжала всего одно слово: «Неосторожность». И Алиса вдруг почувствовала, как её левая рука стала неуклюжей – ложка выпадала, шнурки развязывались, и только через час она поняла, что пчела не прокляла её, а просто назвала качество, которое было внутри, но до этого не проявлялось так явно.

Собаки здесь говорили исключительно в рифму и только о том, что уже случилось. Они не умели врать, потому что их язык не знал будущего времени. Алиса присела на лавку рядом с псом по кличке Тень, и тот выдал: «Ты пахнешь домом, где нет порога / и дождь идёт снизу вверх по тревоге». Она ничего не поняла, но почему-то заплакала – пес описал тоску, о которой она сама не догадывалась. Хозяин пса, старик с трубкой, пояснил: «Не обижайся, он всех так. Просто собаки видят чужие сны насквозь, а пересказывают их в рифму, чтобы было не так больно».

Мыши же, напротив, говорили шёпотом и только о будущем, но их предсказания сбывались с точностью до наоборот. Поэтому если мышь пискнула «завтра будет солнце», все хватали зонты. Алиса увидела, как мышь в щели фундамента прошептала «эта девушка найдёт свой путь домой», и обрадовалась, но старуха рядом покачала головой: «Не радуйся. Значит, она забредёт в такие дебри, что дом покажется раем». Самый ценный разговор в Эрре – это диалог с лошадью. Лошади говорили только правду, но говорили её медленно, по одному слогу в минуту, и заканчивали фразу иногда через три дня. Алиса подошла к гнедой кобыле у конюшни, и та начала: «Те-бе… ну-жно… най-ти…» – и замолкла до утра. Девушка так и не узнала, что нужно найти, потому что не дождалась окончания, но все вокруг отнеслись к этому с пониманием: «Никто не дожидается, – сказал конюх. – Лошади говорят для вечности, а мы для завтрака».

Под вечер Алиса встретила самое странное животное – старого слепого крота, который сидел на перекрёстке и молчал. Все проходили мимо с почтением, никто не пытался заговорить. Алиса спросила почему, и ей ответили: «Крот видит то, что будет после смерти мира. Он мог бы рассказать, но тогда мир умрёт от страха прямо сейчас. Поэтому он молчит, и это самый важный разговор из всех возможных». Алиса постояла рядом с кротом, чувствуя, как под землёй пульсирует что-то огромное и тёплое, и поняла, что в Эрре молчание – это тоже речь, просто на другом языке. Крот вдруг повернул к ней слепую морду и едва слышно выдохнул: «Ты хорошая». Это были единственные слова, которые он произнёс за десять лет. Алиса не знала, плакать ей или смеяться, но пошла дальше, чувствуя за спиной невидимую защиту, которой не было минуту назад.

Глава вторая

Пляж в Эрре находился там, где кончались правила и начиналась чистая стихия выбора. Алиса вышла к нему на третье утро, когда устала от говорящих камней и этикетных поклонов, и вдруг поняла, что море здесь не имеет границ – оно уходило в бесконечность, но вода была не солёной, а сладковатой на вкус, с привкусом детства и первой влюблённости. Песок под ногами оказался не просто песком – каждая песчинка звенела на разной ноте, и если идти босиком, то из-под ступней рождалась хаотичная, но удивительно красивая мелодия. Алиса сняла кеды и почувствовала, как нота «си» щекочет пятку, а «фа-диез» застревает между пальцами. Несколько песчинок прилипли к коже и не отлипали, превращаясь в тонкие браслеты, которые светились в такт её сердцу.

Пляж был полон народу, но это был не тот шумный и суетливый отдых, к которому привыкла Алиса. Здесь царила какая-то странная, почти гипнотическая неспешность. Девушки – а их было большинство – лежали на песке, перекатывались с бока на бок, как кошки, и лениво переговаривались на языке, где каждое слово растягивалось в три раза дольше обычного. Алиса поняла, что это диалект пляжа: здесь ускорение считалось дурным тоном, а быстрая речь могла спровоцировать отлив, потому что море обижалось, когда его не слушали. Девушки были прекрасны той особой красотой, которая не подчиняется законам земной гравитации. Их кожа отливала перламутром, волосы двигались сами по себе, даже в полном безветрии, а глаза меняли цвет каждые несколько минут – от бирюзового до фиолетового, в зависимости от того, о чём они думали.

Бикини здесь были не просто купальниками, а магическими артефактами, которые рассказывали историю своей владелицы. Алиса увидела девушку с янтарными лямками, которые светились всё ярче, когда она смеялась. Другая, с бирюзовыми треугольниками на груди, имела на животе узор из живых медуз – они ползали по её коже, но не жалили, а мягко массировали, и девушка блаженно щурилась от удовольствия. Третья носила бикини из застывшей радуги – цвета переливались и перетекали один в другой, создавая ощущение, что она раздета, но при этом одета в саму радугу. Алиса посмотрела на свой скромный чёрный купальник, купленный в обычном магазине на Земле, и почувствовала себя вороной среди павлинов. Но тут к ней подошла высокая шатенка с загаром, похожим на мрамор, и сказала: «Не стесняйся. Твоя скромность – это тоже украшение. В прошлом году я была голой, потому что не нашла ничего достойного. А потом поняла, что стыд – это всего лишь одежда, которую мы носим из страха. Сними страх – и ты уже не голая». Шатенка щёлкнула пальцами, и чёрный купальник Алисы вдруг начал менять цвет, покрываясь серебряными искрами, как ночное небо в августе.

Особенностью пляжа было то, что никто не загорал просто так. Здесь каждый луч солнца был живым существом, и чтобы получить загар, нужно было договориться со светом. Девушки вели переговоры с солнечными зайчиками, которые прыгали по их телам, останавливались на ключицах, на поясницах, на бёдрах, и только если зайчику нравилось место, он оставлял там золотистый след. Одна девушка с копной рыжих волос никак не могла загореть на левой ноге – зайчики облетали её стороной, потому что, как выяснилось, девушка год назад наступила на медузу и не извинилась. Пришлось приносить извинения прямо сейчас, шёпотом, обращаясь к песку. Медуза, которая уже давно превратилась в призрака, приняла извинения, и через минуту левая нога покрылась ровным шоколадным оттенком.

Алиса заметила, что девушки на пляже почти не разговаривают друг с другом вербально. Вместо этого они обмениваются взглядами, жестами, лёгкими касаниями кончиков пальцев. Одна блондинка с бикини из морских звёзд легонько провела ладонью по животу подруги, и та вдруг начала светиться изнутри, как фарфоровая лампа. «Это способ сказать “ты прекрасна”, – пояснила шатенка. – Слова здесь слишком грубы для такой красоты. Прикосновение передаёт то, что язык не может: форму твоей души в данный момент». Алиса попробовала сделать то же самое – легонько коснулась плеча ближайшей девушки. И почувствовала не кожу, а целую вселенную: пульсацию, тепло, запах дождя и ещё что-то неуловимое, похожее на музыку, которую слышишь только во сне. Девушка улыбнулась и ответным касанием передала Алисе ощущение полёта – такое сильное, что у неё закружилась голова.

Оказалось, что купаться здесь просто так тоже нельзя. Вход в воду требовал разрешения. Не у спасателя, а у самой воды. Нужно было подойти к кромке прибоя и задать волне вопрос: «Можно?» Если волна отвечала зелёным свечением у ног – можно. Если синим – нужно подождать. Если красным – сегодня не твой день, вода занята, она переваривает утонувшие воспоминания. Алиса спросила у волны, та засветилась зелёным, и девушка шагнула в сладковатую, тёплую, как парное молоко, воду. Под водой открывался новый мир: песок светился изнутри, рыбы проплывали стаями, но вместо чешуи у них были зеркальные пластинки, в которых отражались лица всех, кто когда-либо тосковал по этому морю. Алиса увидела в одной рыбке лицо своей бабушки, умершей пять лет назад, и бабушка подмигнула ей из чешуи.

На пляже царило странное правило красоты: здесь не было некрасивых тел. Вообще. Алиса огляделась – полные, худые, высокие, низкие, с родинками, шрамами, веснушками, все были прекрасны такой абсолютной красотой, которая не нуждается в сравнении. Потому что здесь красота была не свойством тела, а свойством момента. Девушка с ногами разной длины лежала на песке и казалась статуей античной богини. Парень с ожогом на пол-лица улыбался, и ожог светился оранжевым, как закат. Женщина лет семидесяти с обвисшей кожей танцевала у воды, и каждый её жест был совершенным, потому что она вкладывала в него все свои семьдесят лет, все свои потери и радости. Алиса поняла, что на этом пляже нельзя смотреть на тело отдельно от души – они здесь срастаются намертво, и то, что на Земле считалось недостатком, здесь превращалось в уникальную черту, как подпись художника на картине.