Сергей Патрушев – Ночь королевы у Дракона (страница 2)

Роскошь, окружавшая её, была не просто избыточной — она была подавляющей, удушающей, всепоглощающей. Гобелены, вытканные золотыми и серебряными нитями на станках, доставленных из далеких восточных стран, изображали сцены охоты, мифических существ, битвы и триумфы. Их сюжеты были полны движения и жизни, но сама ткань казалась мертвой, тяжелой, пропитанной пылью веков. Вазы из тончайшего китайского фарфора, привезенные за баснословные деньги по Великому шелковому пути, стояли в нишах и на мраморных постаментах, словно безмолвные, хрупкие стражи, охраняющие покой этого места. Их глазурованная поверхность, расписанная сценами из жизни неведомых восточных народов, мерцала в полумраке коридоров, и Белле порой казалось, что она слышит исходящий от них едва уловимый звон, словно это были не вазы, а хрустальные колокольчики, задетые дуновением несуществующего ветра.

Люстры из горного хрусталя, свисавшие с высоких потолков на толстых, позолоченных цепях, разбрасывали вокруг миллионы радужных бликов, которые плясали на стенах, на полу, на поверхности зеркал, создавая иллюзию непрерывного движения в этом застывшем, неподвижном мире. Но это движение было обманчивым, призрачным, лишенным жизни, подобно игре света на гранях драгоценных камней в королевской сокровищнице.

И во всем этом великолепии, во всей этой ослепительной, кричащей роскоши Белла чувствовала себя не правительницей, не хозяйкой, а затерянной, крошечной, ничтожной песчинкой, случайно попавшей в механизм гигантских часов. Она проходила сквозь анфилады комнат, одна роскошнее другой, и тишина дворца, нарушаемая лишь шелестом её шелкового платья и тихим, крадущимся шорохом её шагов, была единственным ответом на её невысказанные вопросы. Вопросы, которые она не решалась задать не только вслух, но даже самой себе, ибо они могли разрушить тот хрупкий, иллюзорный порядок, который она с таким трудом поддерживала в своей душе.

Слуги, попадавшиеся на её пути, низко кланялись, едва ли не касаясь лбами пола, и боялись поднять глаза. Они видели лишь образ — прекрасную, недосягаемую королеву в тяжелом одеянии, расшитом жемчугом и драгоценными камнями, с короной, венчающей уложенные в замысловатую, многоярусную прическу волосы цвета воронова крыла. Они видели символ власти, икону, воплощение королевского достоинства, но не видели живого человека, скрывающегося за этим образом. Они не видели, как дрожат её руки, сжимающие подол платья, как ноет её сердце от необъяснимой, всепоглощающей тоски, как пусто и холодно у неё на душе. Она была для них иконой, символом, но не живым человеком, и это одиночество среди толпы, это отчуждение среди самых близких, казалось бы, людей было самым тяжелым, самым невыносимым испытанием из всех, что выпали на её долю.

Добравшись, наконец, до своих личных покоев, она отпустила фрейлин, которые тут же засуетились вокруг неё, предлагая помощь, расспрашивая о самочувствии, стремясь предугадать малейшее её желание. Их внимание, их услужливость, их готовность исполнить любой каприз не трогали её, а лишь усугубляли ощущение собственного одиночества. Они не были её подругами, они были её слугами, и пропасть, разделявшая их, была непреодолима, как бы она ни пыталась её сократить. Ей хотелось побыть одной. Наконец-то одной, без этих вездесущих, всевидящих, всезнающих глаз, без этого назойливого внимания, без этой удушающей заботы.

Когда дверь закрылась за последней служанкой, и звук её шагов затих в отдалении, Белла подошла к окну. Это было огромное, от пола до потолка, венецианское окно, состоящее из множества мелких стекол, вставленных в свинцовый переплет. Оно выходило на север, в сторону горного массива, который темной, зубчатой, неровной стеной возвышался на горизонте, отделяя её королевство от остального мира. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в невероятные, почти неправдоподобные оттенки пурпура, алого, багряного и расплавленного золота. Облака, подсвеченные снизу уходящим за горизонт светилом, казались огромными, фантастическими островами, парящими в огненном море, и их очертания постоянно менялись, принимая формы то диковинных зверей, то сказочных замков, то неведомых кораблей.

Белла прижалась лбом к прохладному, гладкому стеклу, и её дыхание тут же оставило на нем матовый, туманный след, который медленно рассеивался, исчезая, словно призрак. Горы. Далекие, дикие, недостижимые. Они манили её, притягивали, обещая свободу, которой она никогда не знала. Свободу не только физическую, но и духовную, свободу от этикета, от протокола, от бесконечных церемоний и условностей, свободу быть самой собой, а не тем образом, который от неё ожидали увидеть. Там, среди острых пиков и глубоких, темных ущелий, среди вечных снегов и каменистых осыпей, не было ни советников, ни фрейлин, ни удушающей роскоши, ни ненавистного золота. Там был только ветер, пронзительный и чистый, камень, древний и незыблемый, и небо, бескрайнее и вечное. Там, как ей казалось, она могла бы наконец вздохнуть полной грудью, не боясь нарушить своим дыханием хрупкий покой дворцового этикета.

Именно в этот момент, когда последние лучи заходящего солнца исчезли за острыми вершинами, уступая место стремительно сгущающимся сумеркам, когда небо из огненно-алого стало превращаться в глубокий, бархатисто-фиолетовый цвет, в её памяти, словно из глубокого, затянутого тиной колодца, всплыла старая легенда. Легенда о драконе Ичиго. Она была почти забыта, похоронена под грудой повседневных забот и обязанностей, но сейчас, в этот сумеречный час, на границе дня и ночи, она вернулась с новой силой, яркая, живая, трепещущая, словно птица, выпущенная из клетки.

Эту легенду рассказывала Белле её няня, старая, добрая женщина с морщинистыми, натруженными руками, которые пахли лавандой, свежим хлебом и еще чем-то неуловимо домашним, уютным, родным. Она говорила таинственным, приглушенным шепотом, склонившись к самому уху маленькой Беллы, и та, затаив дыхание, слушала историю, которая казалась ей самой прекрасной и самой страшной из всех, что она когда-либо слышала. Историю о могущественном и прекрасном драконе, чей рев сотрясал горы до самого основания, заставляя камни срываться с вершин, а чьи крылья, раскинутые в полете, могли затмить солнце, погружая землю во мрак.

Легенда гласила, что Ичиго был не просто зверем, не просто чудовищем, порожденным силами зла. Он был проклят, или, быть может, благословлен — в разных версиях легенды, которые слышала Белла в разное время и от разных рассказчиков, говорилось по-разному, и эта неопределенность лишь добавляла истории загадочности, — и с заходом солнца его чешуйчатое, покрытое броней тело менялось. Острые когти, способные разрывать скалы, втягивались, исчезали, уступая место изящным человеческим пальцам. Ужасающие клыки, способные сокрушать кости, таяли, сменяясь ровным рядом белых зубов. Могучие перепончатые крылья, способные поднять его в поднебесную высь, складывались и втягивались в тело, а на их месте появлялись широкие, мускулистые плечи. Его ужасающая чешуйчатая шкура, переливавшаяся всеми оттенками стали и серебра, превращалась в гладкую, смуглую кожу, а на месте звериной морды с горящими, словно угли, глазами появлялось человеческое лицо.

Но не просто лицо, а лицо мужчины. Мужчины, чья красота, говорила няня, была столь же опасна, сколь и его драконий облик. Она была не той мягкой, приятной красотой, что радует глаз и согревает душу, а красотой дикой, хищной, первобытной, пугающей и притягательной одновременно. Его глаза, говорила няня, сохраняли цвет расплавленного серебра, а в глубине их, если долго всматриваться, все еще можно было увидеть отблеск драконьего пламени, тлеющий, но не угасший до конца. В его движениях, даже в человеческом обличье, чувствовалась звериная грация и сила, таящаяся в каждом мускуле, готовая вырваться наружу в любой момент.

Каждую ночь, в этом человеческом обличье, Ичиго спускался с гор в долины. Он бродил по деревням и городам, невидимый и неузнанный, сливаясь с толпой, становясь одним из многих. Он заходил в таверны и на постоялые дворы, слушал разговоры простых людей, наблюдал за их жизнью, но его глаза, серебряные, с отблеском пламени, оставались холодными и безучастными. Его поиски были бесконечны, ибо то, что он искал, было невероятно редким, почти невозможным. Его сердце, холодное, как ледники его родных вершин, не могло согреться ни теплом очага, ни жаром вина, ни страстью случайных связей.

Он искал ту единственную, способную покорить его сердце. Не просто понравиться, не просто вызвать мимолетный интерес, а именно покорить, подчинить себе, заставить биться чаще это древнее, уставшее от одиночества сердце. Женщину, чья душа была бы столь же сильна, сколь и его собственная, чей дух не сломился бы ни от его звериной мощи, ни от его человеческой красоты, ни от ужасающей правды о его двойственной природе. Ту, что смогла бы полюбить и дракона, и мужчину в одном существе, приняв его целиком, со всеми его противоречиями и тайнами. Лишь тогда, говорила няня, проклятие падет, и Ичиго обретет покой, выбрав одну форму навсегда. Лишь тогда он сможет остаться либо человеком, либо драконом, но уже не будет разрываться между двумя сущностями.