Сергей Патрушев – Ночь королевы у Дракона (страница 4)

Она надавила на выступ. Раздался тихий, едва слышный щелчок, и часть стеллажа, казавшаяся монолитной, отъехала в сторону, открывая черный, зияющий зев прохода, из которого пахнуло холодом, сыростью и чем-то древним, затхлым, могильным. На мгновение её решимость поколебалась. Что она делает? Она, королева, обученная лишь повелевать, но не выживать, не сражаться, не ориентироваться в дикой местности, лезет в неизвестность, навстречу ночным опасностям, подгоняемая лишь детской сказкой, легендой, которая, скорее всего, не имеет под собой никакой реальной основы?

Но затем образ удушающе-золотого тронного зала, монотонных голосов советников, бесконечной череды однообразных, пустых дней встал перед её мысленным взором, и она поняла, что не может, не имеет права отступить. Скука и отчаяние, как два голодных, безжалостных пса, грызли её душу, и единственным спасением от них был этот шаг в темноту, этот прыжок в неизвестность. Лучше встретиться с реальной опасностью в этих темных горах, лучше погибнуть от когтей дикого зверя или от холода, чем еще один день, еще один час, еще одну минуту томиться в этой великолепной, но безжизненной клетке.

Сделав глубокий вдох, который был похож на прыжок в ледяную воду, она шагнула в темноту потайного хода. Стеллаж с тихим, почти неслышным шорохом закрылся за её спиной, отрезав путь назад, отрезав её от прошлой жизни, от всего, что было ей знакомо и привычно. Белла осталась в полной, кромешной, абсолютной тьме. Тьма эта была настолько плотной, что, казалось, её можно было потрогать руками. Она давила на глаза, на уши, на все органы чувств, создавая ощущение полной изоляции, полного отчуждения от мира. Теперь у неё не было иного выбора, кроме как идти вперед.

Проход был узким и низким. Ей приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой о каменные своды, с которых свисала липкая, противная паутина, цепляющаяся за лицо и волосы. Под ногами хлюпала вода, холодная и грязная, просачивающаяся сквозь трещины в камнях. Воздух был тяжелым, спертым, пропитанным запахом гнили, плесени и какой-то древней, вековой затхлости. Каждый её шаг отдавался гулким эхом, которое, отражаясь от стен, создавало иллюзию того, что за ней кто-то крадется, кто-то невидимый, бесшумный, неотступно следующий по пятам. Она шла, выставив вперед руки, нащупывая путь, ожидая в любой момент наткнуться на препятствие или на бездонную пропасть. Сердце её бешено колотилось, дыхание стало прерывистым, а плащ то и дело цеплялся за острые выступы стен, словно невидимые руки пытались удержать её, вернуть назад.

Путь казался вечностью. Время в этом подземном лабиринте остановилось, потеряло всякий смысл. Она не знала, сколько времени прошло — несколько минут или несколько часов. Ей казалось, что она идет уже целую вечность, что этот коридор бесконечен, что он ведет в никуда, в самое сердце тьмы. Пару раз она спотыкалась о камни, выпавшие из кладки, и едва не падала, но каждый раз, в последний момент, ей удавалось удержать равновесие, оперевшись о склизкую, влажную стену. Страх сжимал горло ледяными пальцами, но мысль о возвращении была еще страшнее. Вернуться значило признать свое поражение, значило снова надеть на себя золотые оковы, значило навсегда похоронить мечту о свободе.

Наконец, впереди забрезжил слабый, едва уловимый свет. Сначала она подумала, что ей это мерещится, что это обман зрения, вызванный долгим пребыванием в темноте. Но, сделав еще несколько шагов, она убедилась, что свет был реальным. Это был свет луны, проникающий сквозь решетку, закрывавшую выход из туннеля. Он был тусклым, серебристым, но после кромешной тьмы казался ослепительным, подобным сиянию полуденного солнца.

Собрав последние силы, она добралась до выхода и, упершись плечом в ржавую, погнутую решетку, с огромным трудом, напрягая все свои мышцы, сдвинула её в сторону. Свежий, прохладный ночной воздух ворвался в её легкие, и это было лучше любого благовония, лучше любого вина, лучше всего, что она когда-либо пробовала. Она сделала несколько жадных, глубоких глотков, выпрямляясь в полный рост, расправляя затекшие плечи. Она была свободна.

Она стояла у подножия внешней стены дворца, со стороны, покрытой диким, колючим кустарником. Здесь, в этом месте, редко кто бывал, и она могла не опасаться быть замеченной. Впереди, в нескольких сотнях метров, начинался темный, дремучий лес, казавшийся в лунном свете еще более таинственным и пугающим. А за ним, все еще далекие, но уже такие близкие, вздымались к небу горы, залитые призрачным, серебристым лунным светом. Вершины их, покрытые вечными снегами, казались острыми клыками, вонзившимися в усыпанное звездами небо. Где-то там, в этой каменной пасти, по легенде, обитал дракон.

Белла оглянулась на дворец. Огромный, величественный, он казался спящим исполином, погруженным в глубокий, безмятежный сон. Ни одно окно не горело. Никто не заметил её исчезновения. Она была свободна. Или, по крайней мере, ей так казалось. Она знала, что свобода эта иллюзорна, что утром её хватятся, начнут искать, и тогда... Но она запретила себе думать об этом. Сейчас, в этот момент, она была свободна, и это было единственное, что имело значение.

Накинув на голову капюшон, чтобы скрыть лицо, она, повинуясь внезапному, необъяснимому порыву, не пошла в сторону деревни, как планировала изначально. Желание идти именно к горам, к самому сердцу легенды, было настолько сильным, что заглушало голос разума, голос осторожности, голос благоразумия. Она не искала лошадь. Она просто пошла через лес, в направлении далеких вершин, ведомая зовом, который был сильнее её самой, зовом, который, казалось, исходил из самой земли, из самых глубин её существа.

Ночной лес встретил её тишиной и шорохами. Ветви деревьев, похожие на костлявые руки скелетов, тянулись к ней, цепляясь за плащ, царапая лицо и руки. Где-то вдалеке ухнул филин, и от этого звука, пронзительного и жутковатого, по коже побежали мурашки. Где-то в кустах зашуршало, и Белла замерла, прислушиваясь, но звук не повторился. Это мог быть кролик, лиса или кто-то еще, но воображение, разгоряченное легендой и ночной прогулкой, рисовало картины одну страшнее другой.

Но страх теперь был другим — не липким ужасом перед неизвестностью, который она испытывала в потайном ходе, а захватывающим дух волнением первооткрывателя, вступающего на запретную территорию. Это был страх перед чем-то новым, неизведанным, но не перед тем, что могло ей навредить, а перед тем, что могло изменить её жизнь навсегда. И этот страх был ей сладок.

Она шла сквозь ночь, и каждый шаг уводил её все дальше от золотой клетки, от её долга, от её прошлой жизни. Она, королева, чьи руки знали лишь шелк и бархат, продиралась сквозь колючие заросли ежевики, царапая ладони до крови, и перепрыгивала через корни деревьев, выступающие из земли, словно вены гигантского спящего существа. Её лицо царапали ветки, ботинки промокли от росы, а подол плаща был покрыт слоем лесной грязи. Но сердце, впервые за долгие, бесконечно долгие годы, пело от свободы.

Она не знала, что ждет её впереди. Возможно, лишь разочарование и холод. Возможно, она заблудится и погибнет в этих лесах, став добычей диких зверей. Возможно, её схватят и вернут во дворец, где её ждет суровое наказание. Но даже эти мысли не могли погасить огонь, разгоравшийся в её душе. Жажда приключений, подавляемая годами, вырвалась наружу, и теперь она, подобно лесному пожару, сметала все преграды на своем пути — благоразумие, страх, чувство долга, привычки, условности.

Взошла луна, огромная, желтая, словно спелая тыква, заливая лес своим серебристым светом. Белла остановилась на небольшой поляне, чтобы перевести дух и оглядеться. Она подняла голову к небу, и тысячи звезд, ярких, холодных, мерцающих, смотрели на неё, словно удивляясь её дерзости. Она, рожденная во дворце, никогда не видела такого неба — бездонного, бескрайнего, усыпанного драгоценными камнями, словно парадная мантия небесного короля. Это зрелище, наполненное дикой, первозданной красоты, укрепило её решимость. Она почувствовала себя крошечной, но в то же время частью чего-то огромного, вечного, непостижимого.

Она продолжила свой путь. Горы приближались медленно, неохотно, словно испытывая её стойкость, словно проверяя, насколько сильно её желание. Но с каждым шагом их зов становился все сильнее, все отчетливее, заглушая все остальные звуки леса. Это был не голос, не звук, а скорее ощущение, вибрация, исходившая от самой земли, проникавшая сквозь подошвы ботинок, поднимавшаяся по ногам, по позвоночнику, достигая самого сердца. Она чувствовала, что идет правильно, что её путь предначертан, что легенда, старая и почти забытая, начинает оживать, сплетаясь с её собственной судьбой в единый узор.

Ночь была долгой, полной испытаний. Белла не привыкла к таким нагрузкам, её тело ныло от усталости, мышцы болели, а ноги, казалось, налились свинцом. Но дух её был непреклонен, а воля — несгибаема. Она шла, спотыкаясь, падая, поднимаясь, отряхиваясь от грязи, и снова шла вперед. Её королевское достоинство, её гордость, её высокомерие остались где-то далеко позади, в золотых залах дворца, погребенные под тяжестью её бегства. Здесь, в этом диком месте, она была просто путницей, одержимой безумной надеждой, просто женщиной, ищущей свою судьбу.