Сергей Патрушев – Ночь королевы у Дракона (страница 3)

Белла тогда слушала, затаив дыхание, широко раскрыв глаза, и в её детском воображении рисовались яркие, живые картины: битвы с драконом, его полеты над заснеженными вершинами, его одинокие скитания по ночным городам и, конечно же, великая, всепобеждающая любовь, которая должна была растопить лед его сердца. Она представляла себя на месте той неизвестной женщины, которой суждено было покорить Ичиго, и эти фантазии наполняли её сердце сладким, щемящим трепетом.

Но потом она выросла. Легенды поблекли, уступив место реальности — политике, долгу, бесконечным обязанностям, одиночеству. Она узнала, что жизнь — это не сказка, что чудес не бывает, что счастье, даже если оно существует, измеряется не великими подвигами и страстями, а тихими, незаметными радостями, которых она, по правде говоря, тоже была лишена. И вот сейчас, глядя на темнеющие, сливающиеся с ночным небом горы, она снова почувствовала этот давно забытый, почти забытый трепет. А что, если легенда — не просто сказка, не просто выдумка старух, не просто плод народной фантазии? Что, если где-то там, среди этих скал, в одной из этих пещер, действительно обитает существо, столь же одинокое, как и она сама? Существо, чья душа мечется между двумя сущностями, не находя покоя, точно так же, как её собственная душа мечется между долгом и желанием свободы?

Эта мысль была абсурдной, безумной, противоречащей всякой логике и здравому смыслу. Она заслуживала лишь усмешки, ироничного пожатия плечами, снисходительного покачивания головой. Но Белла не усмехнулась. Вместо этого она почувствовала, как внутри неё, где-то глубоко под слоем королевского достоинства, под толщей взращенной годами сдержанности, под коркой привычек и условностей, что-то дрогнуло. Это было не просто тоска, не просто меланхолия, свойственная, как говорят, всем поэтам и мечтателям. Это был бунт. Настоящий, яростный, всепоглощающий бунт против этой золотой клетки, против предопределенности, против жизни, которая была расписана на годы вперед, как расписание королевских приемов. Против жизни, в которой не было места ни чуду, ни приключению, ни подлинной страсти.

Скука, накопившаяся за двенадцать лет, стала невыносимой. Она переполнила чашу её терпения, и теперь эта чаша пролилась, затопив собой все доводы рассудка, все страхи, все сомнения. Жажда приключений, долгое время подавляемая, стала жгучей, физической потребностью, сродни жажде умирающего в пустыне, который бредит глотком прохладной воды. Она смотрела на горы, и ей казалось, что они зовут её, манят, шепчут её имя на языке ветра и камня, на языке, который понятен лишь тем, кто готов услышать. Долг, ответственность, корона, судьба королевства, мнение совета — все это вдруг показалось таким ничтожным, таким мелким, таким неважным по сравнению с этой зовущей, манящей, затягивающей бездной.

Белла отошла от окна резким, решительным движением, словно отрывая себя от магнита, и направилась вглубь своих покоев. Её шаги были быстрыми, целеустремленными, лишенными той плавной, величественной грации, к которой так привыкли все обитатели дворца. Она знала, что ей нужно, и знала, где это найти. В потайном ящике старого, рассохшегося комода, стоящего в самом дальнем и темном углу спальни, за стопкой расшитых золотыми нитями платков, которые она никогда не носила, хранились вещи, о существовании которых не знала ни одна живая душа.

Это были простой дорожный плащ из грубой, колючей серой шерсти и пара крепких, разношенных кожаных ботинок. Эти вещи остались у неё с тех далеких, почти забытых времен, когда она, будучи юной, любопытной, жаждущей жизни принцессой, тайком, переодевшись, выбиралась в город с одной из своих фрейлин, такой же юной и безрассудной. Они бродили по рынкам, слушали уличных музыкантов, пробовали запретные сладости, и эти вылазки были глотком свободы, который помогал ей выживать в душной атмосфере дворца. Но потом фрейлину отослали, отправили в далекую провинцию, выдав замуж за нелюбимого старика-губернатора, а вылазки прекратились. Остались лишь эти вещи, спрятанные в тайнике, как напоминание о другой, возможной жизни.

Достав плащ, она поднесла его к лицу и вдохнула его запах. Грубая, колючая ткань пахла пылью, старыми воспоминаниями, а еще — едва уловимо — свободой. Свободой, которая когда-то была ей доступна, а потом была отнята. Этот запах был запахом другой жизни, жизни, полной неизвестности, риска, но и полной жизни, а не этого мертвенного, музейного существования.

Сбросив с себя тяжелое королевское платье, которое с глухим шорохом упало на пол, словно сброшенная кожа, она надела простую льняную рубашку и темные, грубые штаны — вещи, которые были скрыты в том же тайнике вместе с плащом и ботинками. Стянув волосы в тугой, небрежный узел на затылке, она накинула плащ, натянула ботинки и подошла к большому, в полный рост, зеркалу в тяжелой раме из темного серебра.

Из зеркала на неё смотрела не королева Белла Прекрасная, не правительница, не символ власти, а просто молодая женщина с бледным, осунувшимся лицом и лихорадочно блестящими глазами. Взгляд её был полон решимости, смешанной со страхом, и в этом взгляде было что-то такое, чего она не видела в себе уже очень давно. Это была решимость отчаяния, решимость человека, который стоит на краю пропасти и готов шагнуть в неизвестность, потому что оставаться на месте больше невозможно.

Она делала то, что было немыслимо. Она собиралась покинуть дворец. Не как королева, отправляющаяся в официальную поездку, не как гостья, приглашенная в соседнее королевство, а как беглянка, как преступница, нарушающая все мыслимые и немыслимые законы и правила. Она собиралась сбежать от своей жизни, от своей судьбы, от самой себя прежней.

План, родившийся в её голове всего лишь мгновение назад, был прост и безумен одновременно. Он был настолько прост, что не оставлял места для сомнений, и настолько безумен, что любой здравомыслящий человек счел бы его самоубийственным. Она знала потайной ход, ведущий из королевской библиотеки прямо за внешнюю стену дворца. Им пользовались в древние времена для эвакуации монарха в случае внезапной осады, когда враг уже врывался в ворота, а спасения не было. Ход был давно заброшен, завален паутиной, в нем, возможно, обрушилась часть свода, а пол был покрыт скользким слоем вековой пыли и плесени, но идти было недалеко, и, если верить старинным чертежам, он вел прямо к подножию внешней стены, туда, где начинались густые заросли дикого кустарника.

Она проберется туда, выйдет за пределы дворца, наймет лошадь в ближайшей деревне, где её, в этом простом одеянии, вряд ли кто узнает, и направится к горам. Она не знала, что будет делать дальше, как она будет искать дракона и что скажет ему, если найдет. Это казалось невыполнимым, но желание, подгонявшее её, было сильнее страха, сильнее благоразумия, сильнее самой себя.

Она шла через спящий дворец, словно тень, словно призрак, словно та, кем она была сейчас — не существом, а лишь намерением, воплощением решения. Коридоры, залитые лунным светом, казались еще более пустынными и величественными, чем днем. Лунный свет, проникавший сквозь высокие окна, рисовал на полу и стенах причудливые узоры, похожие на кружево или на паутину, сотканную из серебра. Она знала каждый поворот, каждую скрипучую половицу, каждый темный угол, где могла бы спрятаться, и ступала бесшумно, как кошка, обходя опасные места, где её шаги могли бы разбудить спящих слуг или привлечь внимание стражи.

Наконец, она достигла двери в библиотеку. Массивная, обитая медью, украшенная замысловатой резьбой, она была заперта на тяжелый, ржавый засов. Белла знала, где хранится ключ — в кабинете главного библиотекаря, в ящике его письменного стола, — но у неё не было времени на то, чтобы пробираться туда, рискуя быть замеченной. Применив силу, которой она в себе даже не подозревала, она с трудом отодвинула засов, молясь всем богам, чтобы этот звук не привлек внимания стражников, которые, она знала, каждые четверть часа совершали обход этой части дворца. Металл заскрежетал, протяжно, неприятно, и этот скрежет показался ей громче пушечного выстрела. Она замерла, обратившись в слух, сердце её бешено колотилось, а кровь стучала в висках, заглушая, казалось, все остальные звуки. Тишина. Только тишина, нарушаемая лишь стрекотом сверчка где-то в саду за окном.

Проскользнув внутрь, она очутилась в царстве книг. Запах старой бумаги, кожи, пергамента, смешанный с запахом воска от давно погасших свечей и едва уловимым ароматом сухих трав, разложенных по полкам для отпугивания насекомых, окутал её, словно облако. Стеллажи уходили вверх, в темноту, теряясь из виду, образуя узкие, похожие на ущелья проходы, в которых, казалось, можно было заблудиться. Лунный свет лился сквозь витражные окна, окрашивая пол в синие, зеленые, красные и золотые тона, создавая иллюзию подводного царства.

Потайной ход был спрятан за стеллажом с древними летописями, самыми старыми и пыльными книгами во всей библиотеке, которые, как она подозревала, никто не открывал уже несколько столетий. Белла нащупала выступ в стене, о котором знала из старых чертежей, которые однажды случайно обнаружила, роясь в королевском архиве в поисках сведений о своей родословной. Выступ был почти незаметен, скрыт в тени, отбрасываемой соседним стеллажом, и, если бы она не знала о его существовании, то никогда бы его не нашла.