Сергей Патрушев – Ночь королевы у Дракона (страница 1)
Сергей Патрушев
Ночь королевы у Дракона
Глава 1: Золотая клетка
Золото имело вкус пыли. Не той пыли, что клубится над проселочными дорогами в летний зной, и не той, что собирается на страницах забытых книг в библиотеках, а совершенно особой, изысканной, пропитанной запахом старины и церемониальной скуки пыли, которая оседает на всем, к чему не прикасается живая человеческая душа. Белла знала этот вкус наверняка, хотя никогда, разумеется, не пробовала золото на язык — подобная мысль показалась бы кощунственной любому обитателю дворца, от последнего конюха до первого министра. Но каждый раз, когда утреннее или полуденное солнце, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна тронного зала, заставляло миллионы отполированных до зеркального блеска поверхностей вспыхивать ослепительным, почти невыносимым для глаз пожаром, она ощущала во рту именно этот привкус. Сухой, безжизненный, лишенный каких бы то ни было оттенков и нюансов, он напоминал ей страницы древних фолиантов, которые она тайком читала по ночам при свете одинокой свечи, или же вкус тех безвкусных облаток, которые придворный лекарь прописывал ей в детстве от мнимых болезней, порожденных, как она теперь понимала, лишь непереносимой скукой.
Этот привкус был вкусом её жизни. Вкусом её королевства. Вкусом её собственной, выкованной из драгоценных металлов, общественного долга и бесконечных протокольных условностей, темницы, позолоченной столь щедро, что порой начинало казаться, будто за этой позолотой уже не осталось ничего настоящего. Золото, серебро, драгоценные камни, шелка, бархат, парча — все это окружало её с рождения, окутывало, словно роскошный саван, и с каждым годом пелена становилась все плотнее, все удушливее, пока наконец не превратилась в непроницаемый кокон, из которого, казалось, не было выхода.
Сегодняшний день был особенно тягостным, одним из тех дней, которые сливались в её памяти в бесконечную, монотонную череду, лишенную каких-либо запоминающихся деталей и событий. Советники, облаченные в свои неизменные мантии цвета запекшейся крови и воронова крыла — цвета власти, траура и тайного могущества, — сменяли друг друга с утомительной регулярностью, и их голоса, то высокие и визгливые, то низкие и вкрадчивые, сливались в один непрерывный, гудящий, раздражающий шум, похожий на жужжание потревоженного пчелиного улья или на навязчивое бормотание заевшего механизма. Они говорили о вещах, которые, по их мнению, имели первостепенную важность: о налогах на шелк, которые следовало то ли повысить, то ли понизить, то ли оставить без изменений, и каждый из советников имел на этот счет собственное, разумеется, единственно верное, мнение; о неурожае в восточных провинциях, где, по слухам, уже начинался голод, и о необходимости отправить туда зерно из королевских запасов, что неминуемо должно было ударить по казне; о необходимости укрепить южные границы, поскольку разведчики доносили о подозрительных передвижениях кочевых племен, чьи намерения оставались неясными, но внушали серьезные опасения.
Белла сидела на троне из резного черного дерева, инкрустированного сапфирами, которые, как утверждали ювелиры, были добыты в самых глубоких и опасных шахтах северных гор. Спину она держала неестественно прямо, подбородок был приподнят ровно настолько, чтобы выражать достоинство, но не казаться высокомерным, а взгляд — устремлен куда-то поверх голов советников, в ту точку пространства, где между тяжелыми бархатными портьерами цвета запекшейся вишни открывался узкий просвет, позволявший видеть клочок неба. Она научилась этому искусству — присутствовать телом, но отсутствовать душой, — еще в раннем детстве, когда её, десятилетнюю девочку с растрепанными косами и исцарапанными коленками, впервые насильно усадили на это жесткое, неудобное, холодное сиденье и велели «слушать и учиться мудрости управления государством». Она тогда не понимала ни слова из того, что говорили эти важные, усатые, бородатые мужчины, и лишь изо всех сил старалась не заплакать от ужаса и отчаяния, глядя на суровое лицо своего отца, короля, который казался ей тогда не родным человеком, а каким-то чужим, далеким, недосягаемым божеством.
С тех пор прошло двенадцать лет. Двенадцать долгих, пустых, как высохшие колодцы, лет. Обещанная мудрость так и не пришла, сколько бы она ни прислушивалась к советникам и ни вчитывалась в труды древних философов, которыми была забита дворцовая библиотека. Вместо мудрости пришло нечто иное — мастерство идеального, отточенного до совершенства притворства, умение носить маску, которая стала её вторым, а может быть, и первым, истинным лицом. Она научилась кивать в нужных местах, даже не вслушиваясь в суть произносимых речей; хмуриться, когда речь заходила о проблемах и бедствиях, постигших ту или иную часть её королевства; изображать глубокую, сосредоточенную задумчивость, когда требовалось принять решение, которое, по сути, уже было принято за неё советом, а ей оставалось лишь утвердить его, придав видимость собственной воли тому, что было предопределено заранее.
Её называли Беллой Прекрасной, и это прозвище, некогда льстившее её юному самолюбию, теперь вызывало лишь глухое раздражение. Её называли Беллой Мудрой, и это звание казалось ей насмешкой, горькой иронией судьбы, ибо она-то лучше всех знала, сколь мало мудрости в её решениях и сколь много в них простого следования заведенному порядку. Барды при дворе и странствующие менестрели слагали о ней песни, полные высокопарных эпитетов и цветистых метафор, воспевая её несравненную красоту, её проницательный ум, её доброе и справедливое сердце. Художники со всех концов королевства и даже из-за его пределов стремились получить дозволение запечатлеть её образ на холсте или в мраморе, и их творения, изображавшие молодую женщину с холодными сапфировыми глазами и безупречными чертами лица, украшали теперь залы дворца и дома знатнейших вельмож.
Но никто из этих певцов и живописцев, никто из этих льстецов и поклонников не знал и не догадывался о том, что скрывается за этим прекрасным, невозмутимым, безупречным фасадом. Никто не видел, что за холодными сапфировыми глазами, которые они так старательно копировали в своих произведениях, скрывается лишь бесконечная, звенящая, леденящая душу пустота. Пустота, которую не могли заполнить ни роскошь, ни власть, ни поклонение, ни лесть. Скука, смешанная с глухим, беспричинным отчаянием, стала её постоянным спутником, невидимой мантией, которая давила на плечи сильнее, чем любая парча, расшитая золотом и жемчугом.
Когда последний из советников, старик с седой бородой и водянистыми глазами, отвесив церемонный поклон, наконец покинул зал, и тяжелые дубовые двери, украшенные искусной резьбой, закрылись за ним с глухим, протяжным стуком, отдавшимся эхом под высокими сводами, Белла позволила себе выдохнуть. Это был не просто вздох облегчения, а нечто большее — глубокий, судорожный, почти болезненный выдох, словно она долгое время находилась под водой и лишь теперь сумела вынырнуть на поверхность, глотнув спасительного воздуха. Плечи её, до этого момента удерживаемые неестественно прямо волевым усилием, слегка опустились, а идеальная, выверенная до мельчайших деталей осанка сменилась позой смертельно, неизбывно уставшего человека, несущего на себе бремя, которое не под силу выдержать простому смертному.
Она медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой толщи воды, поднялась с трона. Движения её были плавными, отточенными годами практики, но в них чувствовалась какая-то затаенная скованность, словно невидимые нити, привязанные к её запястьям и лодыжкам, направляли каждый её жест. Она направилась в свои личные покои, ступая по мраморному полу, отполированному до такой степени, что он казался зеркальной гладью замерзшего озера, отражающей её собственную фигуру, искаженную и призрачную.
Дворец был огромен, невообразимо, подавляюще огромен. Это был целый город, заключенный в мощные каменные стены, целый мир, живущий по своим собственным, неписаным, но непреложным законам. Лабиринт коридоров, переходов, галерей, залов, приемных, внутренних двориков и винтовых лестниц простирался во всех направлениях, и, несмотря на то, что Белла прожила здесь всю свою жизнь, она не была уверена, что знает все его уголки и закоулки. Каждый её шаг отдавался гулким, одиноким эхом, которое, отражаясь от мраморных полов и высоких сводчатых потолков, расписанных фресками с изображением славных побед её предков, казалось, преследовало её, напоминая о том, что она здесь — лишь пленница, пусть и высокородная.
Она проходила мимо бесконечных портретов, развешанных по стенам в тяжелых золоченых рамах. Короли и королевы прошлого, облаченные в парадные одеяния, с коронами на головах и скипетрами в руках, взирали на неё с высоты своего положения с гордостью, укором или же ледяным, безразличным равнодушием. Их глаза, написанные маслом, казались живыми, следящими за каждым её движением, и в этих взглядах ей чудился немой вопрос, который она не осмеливалась даже сформулировать для самой себя: достойна ли она того места, которое занимает? Справится ли она с той ношей, которую взвалила на неё судьба? Их лица, застывшие в вечном, торжественном покое, напоминали ей о том, что она — лишь звено в длинной цепи поколений, последняя из великой династии, и её главная задача, её священный долг — не посрамить этот древний, прославленный род, не дать угаснуть его славе.