Сергей Патрушев – Ни копейки за душой (страница 2)

Пока вода медленно, с нарастающим шумом закипала, он снова взял в руки свой старенький, потрепанный телефон, машинально открыл галерею, пальцы сами нашли знакомую иконку. Экран треснул еще в тот самый день, когда судебные приставы описывали его имущество, вынося из квартиры все, что имело хоть какую-то ценность, а он в приступе бессильной, животной ярости швырнул телефон в стену, понимая, что ничего не может изменить. С фотографий на него смотрели прежние, счастливые, беззаботные лица, которые теперь казались такими далекими и чужими. Ольга, с легкой, едва уловимой улыбкой на губах, в том самом шелковом, переливающемся платье, которое он подарил ей на их последнюю годовщину свадьбы, когда все еще было хорошо. Алиса, смеющаяся, счастливая, с размазанным по всему носу шоколадным мороженым, с задорно торчащими в разные стороны косичками. Семейные ужины при свечах, летние дни на даче, бескрайнее, бирюзовое море на фоне белоснежного песка. Он листал эти цифровые отпечатки прошлой жизни, и каждая фотография отзывалась в нем тупой, ноющей, непрекращающейся болью, как старый, давно сросшийся перелом, который всегда ноет к непогоде, напоминая о пережитой травме.

Развод был быстрым, циничным и безжалостным, словно удар ножом в спину. Ольга не закатывала скандалов, не устраивала истерик, не пыталась ничего выяснить или спасти. Она просто принесла уже подготовленные документы и ровным, ледяным голосом сказала, что больше не может жить с неудачником, что ей нужен мужчина, способный обеспечить семью, а не жалкий банкрот, который не может купить даже хлеба. Ее глаза, которые когда-то смотрели на него с любовью, нежностью и восхищением, стали холодными, чужими и безразличными, как линзы камеры видеонаблюдения, фиксирующей происходящее без всяких эмоций. Она забрала Алису, собрала все свои вещи и переехала к своей матери, в просторную квартиру на другом конце города, предварительно отсудив у него всё, что только можно было отсудить, оставив его буквально с голыми руками. Игорь не сопротивлялся, не спорил, не пытался бороться. Он сам себе был противен, сам не мог смотреть на себя в зеркало без отвращения. Ему хотелось, чтобы эта затянувшаяся агония поскорее закончилась, чтобы все это прекратилось как можно быстрее. И Ольга, в сущности, была права. Он действительно был неудачником, человеком, который потерял все, к чему прикасался.

Бизнес рухнул не сразу, не в одночасье, как это часто показывают в дешевых фильмах. Сначала, как первые признаки надвигающейся болезни, пошли задержки по оплатам от крупного, казавшегося надежным заказчика. Потом, в самый неподходящий момент, сорвалась выгодная, многообещающая сделка, под которую он уже успел взять крупный кредит в банке, заложив все свое имущество. Затем банк, почуяв неладное, поднял процентную ставку, и выплаты стали неподъемными. Банкротство ключевого поставщика, который был его основным партнером на протяжении многих лет, стало последней каплей. Суд, арест счетов, опись имущества. Воронка засасывала его медленно, но неумолимо, с каждым днем все глубже и глубже, не оставляя ни малейшего шанса на спасение. Он пытался выплыть, боролся, хватался за любую возможность, продавал машину, вкладывал последние сбережения, занимал у друзей, которые потом перестали отвечать на звонки. Пока, наконец, не понял, что тонет окончательно, что все его усилия напрасны, и что он неизбежно потащит за собой всех, кто окажется рядом, если не остановится.

Крах был подобен авиакатастрофе, в которой он был и пилотом, и пассажиром, и обломком фюзеляжа, стремительно несущимся к земле, одновременно — причиной, жертвой и свидетелем собственного падения.

Чайник щелкнул, автоматически выключившись, и этот звук вырвал его из пучины воспоминаний, вернув в холодную, неуютную реальность. Игорь насыпал в кружку с отколотым краем остатки кофе, залил крутым кипятком, тщательно размешал найденной тут же щепкой, поскольку ложек в доме тоже не осталось. Горький, резкий аромат ударил в нос, обещая иллюзию бодрости, обещая прилив сил, которого не было. Он не ел со вчерашнего утра, если не считать нескольких глотков воды, но голода, как ни странно, не чувствовал. Организм, казалось, перешел в какой-то особый, энергосберегающий режим, притупив все чувства, заглушив все потребности. Осталась только эта тупая, ноющая, непреходящая пустота в солнечном сплетении, которая была хуже любого голода. Он подошел к окну, сделал первый глоток обжигающего, горького напитка и невольно поморщился. Кофе без сахара был отвратительным, но тратить драгоценные крупинки на такую роскошь он не мог себе позволить.

Деньги. Он машинально полез в задний карман джинсов, висящих на спинке единственного уцелевшего стула, который стоял в углу кухни, словно страж этой пустоты. Вытащил горсть холодной, звякающей мелочи, пересчитал, шевеля губами, как безграмотный школьник. Десять, двадцать, еще пять, рубль, снова десять, и еще несколько мелких монет. Итого — чуть меньше восьмидесяти рублей, жалких копеек, которых должно хватить на проезд до центра занятости и обратно, если не делать пересадок и идти пешком от остановки. На биржу труда он встал около месяца назад, пройдя через унизительную процедуру регистрации, но до сих пор не получил ни одного приличного, достойного его квалификации предложения. Директор с многолетним опытом управления, бывший владелец собственного бизнеса, человек, который когда-то управлял целой компанией, — он был никому не нужен. Его резюме пугало потенциальных работодателей, а возраст, приближающийся к сорока, и отсутствие "свежих, актуальных навыков" делали его неконкурентоспособным на современном рынке труда. Максимум, что могли предложить — должность продавца-стажера в какой-нибудь сомнительной конторе с мутной репутацией и оплатой, которой хватит разве что на проезд до работы. Или менеджера по холодным звонкам, что было еще унизительнее. Игорь пробовал, честно пытался, заставлял себя. Выходил на работу, надевал маску наигранного энтузиазма, пытался вникнуть в суть деятельности, но ловил на себе снисходительно-насмешливые взгляды двадцатилетних юнцов, полных сил, энергии и амбиций, и понимал, что он для них — динозавр, пережиток прошлого, доисторическое ископаемое, вымирающий вид. На третий день он уходил, не выдержав этой изощренной пытки быть пустым местом, объектом насмешек и скрытого презрения.

Он допил кофе несколькими жадными глотками, и обжигающая, горькая жидкость окончательно привела его в чувство, вернула способность мыслить более-менее ясно. Нужно было ехать. Зачем? Он и сам не знал ответа на этот вопрос. Чтобы поставить очередную унизительную отметку о явке, подтвердив свое существование перед бездушной бюрократической машиной? Чтобы почувствовать себя хотя бы на мгновение человеком, у которого есть хоть какое-то дело, хоть какая-то цель в жизни? Возможно, и так. Но сидеть в этих четырех стенах, которые давили на него всем своим убожеством, всем своим затхлым воздухом, всей своей безысходностью, было решительно невыносимо. Пустая квартира была зеркалом его собственной души, таким же пустым, холодным и неуютным вместилищем, из которого ушла вся жизнь.

Сборы были недолгими, почти автоматическими, доведенными до рефлекса. Он натянул джинсы, которые уже давно не стираны и висят на нем мешком, старую, выцветшую футболку, старый, растянутый свитер с катышками. Накинул куртку, которая помнила времена получше, но все еще сохраняла остатки былого благородства. Обулся в поношенные, но еще крепкие ботинки, которые прошли с ним не одну сотню километров. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей, которое осталось здесь от прежних жильцов и было покрыто тонким слоем пыли. Оттуда на него смотрел постаревший, осунувшийся, изможденный мужчина с потухшим, безжизненным взглядом и серым, землистым лицом, покрытым глубокими морщинами, которых еще полгода назад не было. Отражение, которое он с трудом узнавал, с которым отказывался ассоциировать себя. В глазах стояла пустота, та самая, всепоглощающая, бездонная пустота, что поселяется в человеке, потерявшем не просто деньги, а самого себя, свою идентичность, свой смысл существования.

Он вышел на лестничную клетку, захлопнул за собой дверь, проверил, надежно ли она заперта, хотя и понимал, что это лишь формальность. Замок был старый, ненадежный, его можно было открыть простой скрепкой, но воровать у него было нечего. Если только сам матрас, продавленный и вонючий, или банку дешевого кофе, которая и так почти закончилась. Игорь усмехнулся своим мыслям, и эта усмешка вышла кривой, горькой и совершенно безрадостной, отражая всю глубину его падения.

Улица встретила его холодным, промозглым, пронизывающим до костей ветром, который, казалось, дул сразу со всех сторон, не оставляя ни малейшего шанса укрыться от него. Дождь моросил, забираясь за шиворот, пробирая до самых костей, проникая сквозь тонкую ткань куртки. Игорь поднял воротник, втянул голову в плечи и зашагал к остановке, стараясь ступать по лужам как можно осторожнее. Мимо проносились машины, обдавая его грязными брызгами из луж, которые он не успевал избежать. Спешили люди с зонтами и без, уткнувшись в свои телефоны, не замечая ничего вокруг. Жизнь кипела, бурлила, продолжалась своим чередом, несмотря ни на что. Только для него она остановилась, застыла в одной бесконечной, серой, безрадостной точке. Точке ноль, точке полного обнуления всех его достижений и надежд.