Сергей Патрушев – Ни копейки за душой (страница 1)

Ни копейки за душой

Глава 1. Точка ноль

Он проснулся не от резкого, назойливого звонка будильника, который в прежней, благополучной жизни безжалостно вырывал его из объятий сна каждое утро ровно в шесть тридцать, и не от яркого солнечного света, настойчиво пробивавшегося сквозь тонкие, давно не стиранные шторы, которые висели на карнизе подобно усталым, обвисшим крыльям. Его выдернуло из тяжелого, липкого, вязкого забытья, больше похожего на беспокойное небытие, острое, пронзительное ощущение чужеродности, неправильности всего происходящего, словно сама реальность отторгала его, как инородное тело. Сознание возвращалось медленно, нехотя, с трудом продираясь сквозь плотную толщу мутной, застоявшейся воды, сквозь серую пелену беспамятства, которая никак не хотела рассеиваться окончательно. Сначала пришло понимание жесткости под спиной — это был вовсе не тот ортопедический матрас с эффектом памяти, к которому он когда-то привык, а его бледная, жалкая тень, набитая сбившимися в неровные, твердые комья ватой, которая давно потеряла всякую упругость и лишь создавала иллюзию мягкости. Затем — запах. Тяжелый, спертый запах пыли, застоявшегося воздуха и едва уловимого, въевшегося в стены, в пол, в самые молекулы этого пространства отчаяния. Так пахнут помещения, из которых ушла жизнь, из которых ушли люди, оставив после себя лишь пустоту, тишину и это всепроникающее, удушающее амбре безысходности.

Он открыл глаза, и это простое действие потребовало от него неимоверного усилия воли, словно веки его были налиты свинцом.

Потолок встретил его сложной, причудливой паутиной трещин, расходящихся от старой, давно не работающей люстры, на которой не горела ни одна лампочка, и эти трещины напоминали карту несуществующей страны, полную изломанных линий, тупиков и разломов. Игорь смотрел на эти трещины уже которую неделю, они стали неотъемлемой частью его внутреннего ландшафта, такой же изломанной, исковерканной картой его собственной, разрушенной до основания жизни. Он лежал, раскинув руки в стороны, на жестком, холодном полу своей съемной квартиры, потому что кровать вместе с остальной, некогда дорогой и добротной мебелью исчезла около месяца назад — он продал её, чтобы заплатить за очередной месяц аренды, чтобы хоть на какое-то время отсрочить неизбежное выселение на улицу. Остался только этот жалкий, продавленный матрас, брошенный прямо на скрипучий, местами вздувшийся паркет, да старый, дребезжащий, полупустой холодильник на кухне, который гудел так, словно был готов вот-вот развалиться на части. Впрочем, кухней это место теперь можно было назвать лишь весьма условно, поскольку от полноценной кухни здесь остались лишь голые, обшарпанные стены да подведенные коммуникации.

Он медленно, с трудом повернул голову в сторону, чувствуя, как хрустят шейные позвонки, как напрягаются одеревеневшие за ночь мышцы. Рядом с матрасом, на расстеленной старой, пожелтевшей газете, валялся его смартфон — единственная ниточка, связывающая его с внешним миром, который, впрочем, давно уже не приносил ему ничего, кроме боли и разочарования. Экран был темным, безжизненным, покрытым сетью мелких трещин, которые разбегались от верхнего правого угла, словно ледяные узоры на зимнем окне. Игорь нехотя протянул руку, коснулся холодной кнопки, и аппарат неохотно ожил, мигнув поврежденным, тусклым светом. Уведомления посыпались одно за другим, беззвучным, но оттого не менее болезненным градом барабаня по и без того расшатанным, натянутым до предела нервам. Десятки пропущенных звонков, бесчисленные СМС-сообщения, которые скапливались в памяти телефона, словно ядовитые отходы. Все с одних и тех же, давно заученных наизусть номеров. Коллекторы работали как отлаженный, безотказный часовой механизм, их настойчивость граничила с искусством, с каким-то извращенным перфекционизмом, доведенным до абсолюта. "Ожидаем погашения задолженности в кратчайшие сроки...", "Ваш вопрос передан в юридический отдел для дальнейшего разбирательства...", "Во избежание принудительного взыскания рекомендуем незамедлительно связаться с нами...". Он смахнул их все одним резким, раздраженным движением пальца, не читая, не вникая в суть этих бездушных, шаблонных фраз. Внутри ничего не дрогнуло, ни один мускул на лице не шевельнулся. Там, где раньше жили страх, злость, отчаяние или хотя бы банальное раздражение, теперь простиралась выжженная, бесплодная пустыня, мертвая зона, в которой не осталось места ни для каких эмоций. Апатия стала его защитным панцирем, его броней, его единственным способом выживания в этом враждебном, равнодушном мире.

Он сел, медленно спустив босые ноги на холодный, неприятно липнущий к коже пол, и это простое движение отозвалось тупой болью в пояснице, словно он был глубоким стариком, а не мужчиной, которому едва исполнилось тридцать шесть. Встал, пошатываясь, хватаясь рукой за стену, чтобы не потерять равновесие. Тело слушалось с трудом, неохотно, в суставах скрипело и похрустывало, как в старом, рассохшемся деревянном шкафу, который давно пора выбросить на свалку. Ему было всего тридцать шесть, но ощущал он себя на все семьдесят, а то и больше, словно прожил за эти короткие месяцы несколько жизней, и каждая из них оставила на нем свой неизгладимый, уродливый шрам. Игорь машинально потер лицо обеими ладонями, чувствуя под пальцами жесткую, колючую щетину, которую не брил уже несколько дней, а может быть, и целую неделю — он давно потерял счет времени, которое слилось для него в один бесконечный, серый, бессмысленный поток. Подошел к окну, ступая босыми ногами по холодному полу, который, казалось, вытягивал из него последнее тепло. За грязным, заляпанным дождевыми потеками стеклом серое, низкое, тяжелое питерское небо плакало мелким, нудным, бесконечным дождем, который, казалось, шел уже целую вечность и не собирался заканчиваться никогда. Серый двор-колодец, стиснутый со всех сторон обшарпанными стенами старых домов, серые, мрачные стены, серые, безликие люди, спешащие по своим серым, бессмысленным делам, уткнувшись в свои телефоны и зонты. Идеальная, безупречно подобранная декорация для его нынешнего, плачевного положения, для его полного и окончательного поражения.

Полгода. Всего лишь шесть коротких, ничтожных месяцев назад он и подумать не мог, что окажется здесь, в этой пустой, холодной квартире, на самом дне своей собственной жизни.

Тогда у него была компания — небольшая, но крепкая, уверенно стоящая на ногах, занимавшаяся поставками строительных материалов по всему региону. Был офис в самом центре города, в престижном бизнес-центре с панорамными окнами и дорогой, современной мебелью, штат из пятнадцати квалифицированных, преданных сотрудников, надежные, проверенные временем партнеры и амбициозные, далеко идущие планы по расширению бизнеса, по выходу на новые рынки. Был дом — просторная, светлая квартира в новом элитном жилом комплексе, с огромными панорамными окнами, из которых открывался захватывающий вид на город, и дорогой, дизайнерской мебелью, привезенной специально из Италии по индивидуальному заказу. Была семья — жена Ольга, красивая, ухоженная, стильная женщина, с которой они прошли вместе десять долгих, насыщенных лет, разделяя и радости, и горести, и дочь Алиса, шестилетний неугомонный ураган с задорными косичками, пахнущий клубникой, детским шампунем и звонким, заразительным смехом, который заполнял собой все пространство. Была уверенность в завтрашнем дне, та самая, непоколебимая, железобетонная уверенность, которая позволяет спать спокойно, без тревожных мыслей, и строить планы на годы вперед, не опасаясь никаких потрясений. Машина — новенький черный внедорожник, отдых за границей несколько раз в год, счета в банках, на которых лежали солидные суммы. Все, что принято называть этим модным, обманчивым словом "стабильность".

Теперь он смотрел на все это, как на размытую, выцветшую фотографию из чужого, давно забытого, нереального прошлого, словно это была не его жизнь, а сюжет какого-то фильма, который он случайно посмотрел и уже почти забыл. Чужого, потому что тот человек, который водил дорогой джип, ужинал в элитных ресторанах и подписывал контракты на миллионы рублей, казался ему теперь голограммой, иллюзией, фантомом, порожденным его собственным воображением. Настоящим, реальным, подлинным был вот этот Игорь, который стоит босиком в пустой, холодной, полутемной квартире и прикидывает, хватит ли ему оставшейся в кармане мелочи, чтобы доехать до центра занятости, который, впрочем, все равно ничем не мог ему помочь.

Он медленно, шаркая ногами, прошел на кухню, которая встретила его все той же удручающей пустотой и тишиной, лишь усиливающейся монотонным, жалобным гудением старого холодильника. Голые, обшарпанные стены, с которых свисали обрывки старых обоев, снятые полки, оставившие после себя уродливые дыры в штукатурке, одинокий холодильник, который он так и не решился продать — кому нужна эта старая, дребезжащая рухлядь, которая развалится при первой же попытке транспортировки? Он нехотя открыл дверцу, и внутри вспыхнул яркий, стерильный, почти издевательский в своей неуместной чистоте свет, который на мгновение ослепил его, заставив зажмуриться. Пусто. Абсолютно, космически пусто. Лишь на средней полке, покрытой старыми, засохшими пятнами неизвестного происхождения, одиноко стояла полупустая, уже начавшая затвердевать банка растворимого кофе самого дешевого сорта и лежала помятая пачка сахара, которую он берег как самую большую драгоценность, как зеницу ока, отсыпая по крупинке в редкие минуты слабости. Игорь включил старый, покрытый известковым налетом электрический чайник, который стоял прямо на полу возле розетки, потому что стола в этой кухне тоже не было — он продал и его, и все остальное, что представляло хоть какую-то ценность. Кофе — это все, что у него осталось на завтрак, да и то вряд ли этот завтрак можно было назвать полноценным приемом пищи. Обеда и ужина не предвиделось в принципе, и он давно уже смирился с постоянным, ноющим чувством голода, которое стало его верным спутником.