Сергей Патрушев – Ни копейки за душой (страница 3)

Он сел в автобус, расплатился дрожащими от холода пальцами, стараясь не рассыпать мелочь по грязному полу. Занял свободное место у окна, прижался горячим лбом к холодному стеклу. Пассажиры смотрели на него без всякого интереса, скользили равнодушными взглядами и тут же отворачивались, возвращаясь к своим делам и мыслям. Никому не было дела до его личной трагедии, до его разрушенной жизни, до его боли. Да и была ли она, эта трагедия? Для окружающих — просто очередной мужчина с потухшим взглядом и небритым лицом, едущий в никуда, один из сотен тысяч, потерявших все в очередной экономический шторм, потрясший страну. Статистика, безликая единица в бесконечной череде подобных ему.

Игорь прикрыл глаза, прислонившись виском к холодному, вибрирующему стеклу, и перед его мысленным взором тут же встала Алиса. Ее звонкий, заливистый смех, ее маленькие, теплые ручки, обнимающие его за шею, ее запах — смесь детского шампуня, клубничного йогурта и чего-то неуловимо родного. "Папа, а когда ты заберешь меня к себе?" — спросила она в их последнюю встречу, глядя на него своими огромными, доверчивыми глазами, полными надежды и ожидания. Он тогда соврал, не моргнув глазом, что скоро, очень скоро, просто нужно еще немного подождать, что папа решает некоторые важные дела. Он не знал, как сказать ей правду, не знал, как объяснить шестилетнему ребенку, что папа живет в пустой, холодной квартире и не может купить ей даже шоколадку, не говоря уже о новых игрушках. Ольга, конечно, уже все рассказала своей матери, а та, в свою очередь, с удовольствием, смакуя подробности, поведала об этом Алисе, не заботясь о чувствах ребенка. Алиса была умной, не по годам развитой девочкой, она понимала гораздо больше, чем ему хотелось бы. Но от этого осознания было только еще больнее, еще невыносимее. Он был готов вынести презрение жены, нападки коллекторов, долги, нищету, что угодно. Но видеть разочарование в глазах дочери, видеть, как рушится ее вера в отца, — это было выше его сил. Поэтому он свел их общение к редким, коротким и мучительным для него звонкам, которые оставляли после себя лишь горькое послевкусие и чувство собственной никчемности.

Автобус резко, с визгом тормозов, остановился, вырвав его из пучины воспоминаний, заставив резко дернуться вперед. За окнами проплывали серые, унылые здания, витрины магазинов, яркие, кричащие вывески, которые казались чужеродными в этом море серости. Всё это было чужим, далеким и совершенно не нужным ему. Он вышел на своей остановке, постоял несколько мгновений, собираясь с мыслями, вдыхая холодный, влажный воздух. Здание центра занятости, унылая панельная пятиэтажка с облезлым, потрескавшимся фасадом и вечно протекающей крышей, внушало тоску и уныние одним своим видом. Внутри пахло хлоркой, дешевым дезинфицирующим средством и старой, слежавшейся бумагой, этот запах, казалось, въелся в стены навсегда. Та же самая очередь, состоящая из уставших, отчаявшихся людей, те же самые лица, выражающие весь спектр негативных эмоций. Люди, потерявшие работу, приходили сюда с разными чувствами: кто-то со страхом перед неизвестностью, кто-то с робкой надеждой на лучшее, кто-то с откровенным отчаянием в глазах. Игорь приносил сюда только свою бесконечную, всепоглощающую усталость и полное безразличие к собственной судьбе.

Он нашел нужный кабинет, дождался своей очереди, которая тянулась невыносимо долго, вошел в тесное, душное помещение, заставленное шкафами с папками. Инспектор, женщина средних лет с усталым, морщинистым лицом и приклеенной, искусственной улыбкой, которая не касалась ее глаз, посмотрела на него с плохо скрываемым сочувствием. От этого сочувствия, от этой жалости Игорю стало еще более тошно, чем от всего остального.

— Игорь Валентинович, — она сверилась с бумагами, лежащими перед ней на столе, — хороших новостей у меня для вас, к сожалению, нет. Пока нет, но вы не теряйте надежду, — добавила она с фальшивым оптимизмом, который звучал как издевательство.

— Да, я понял, — он тяжело сел на стул, выпрямил спину, стараясь сохранить хотя бы видимость достоинства. — Может, есть хоть что-то? Что угодно, любая работа. Не важно, какая.

Женщина тяжело вздохнула, потирая переносицу.

— Пока только временные варианты, не требующие квалификации. Дворник, грузчик, комплектовщик на склад, уборщик территории. Оплата, сами понимаете, низкая, но стабильная, два раза в месяц. Вы должны понимать, мы не можем предложить вам руководящую должность, таких вакансий сейчас просто нет, а если и появляются, то туда берут по знакомству.

Игорь понимал. И это понимание убивало его, разъедало изнутри, как кислота. Дворник. Он, который еще полгода назад подписывал контракты на миллионы рублей, который управлял компанией, который строил бизнес с нуля и поднимал его на ноги, работая без сна и отдыха. Теперь ему предлагали мести улицы, убирать мусор за незнакомыми людьми. Не то чтобы он брезговал физическим трудом, вовсе нет. Физический труд мог бы даже пойти на пользу, выбить дурь из головы, занять руки и мысли. Но где-то глубоко внутри, на самом дне его опустошенной души, еще теплился крошечный, едва заметный уголек гордости, который не позволял ему смириться с таким падением. Он не был готов, не мог заставить себя.

— Я подумаю, — тихо, почти шепотом, произнес он, поднимаясь со стула.

Выйдя на улицу, он бесцельно побрел по мокрому, скользкому тротуару, не разбирая дороги. Дождь усилился, превратившись в сплошную водяную стену, и редкие прохожие спешили укрыться под крышами домов, в магазинах, в подъездах. Игорь не замечал его, не чувствовал, как холодные капли стекают по лицу, смешиваясь со слезами, которые он не мог сдержать. Он шел, глядя под ноги, считая трещины в асфальте, которые складывались в причудливые узоры. Его жизнь теперь напоминала эти трещины — разломанную, неровную, извилистую, ведущую в никуда. Сколько он так прошел? Час? Два? Три? Он не знал, время потеряло всякий смысл, как и все остальное в его существовании. Ноги сами, по какой-то неведомой ему логике, привели его к набережной, к тому самому месту, где он когда-то гулял с Ольгой, где они мечтали о будущем. Вода в Неве была темной, свинцовой, тяжелой, в такт его мрачным, давящим мыслям. Волны лениво, нехотя бились о гранитный парапет, оставляя на нем мокрые следы. Холодный, пронизывающий ветер пробирал насквозь, но Игорь не чувствовал холода, его тело давно уже онемело, потеряло всякую чувствительность. Он остановился, облокотившись на холодные, мокрые перила, и уставился в темную, манящую глубину.

В такие моменты, на грани полного отчаяния, в голову лезут всякие, самые темные, самые страшные мысли. Игорь был с ними знаком не понаслышке, они уже не раз посещали его в минуты наивысшего отчаяния. Вода казалась тихой, спокойной, умиротворяющей, обещающей вечный покой и забвение от всех страданий. Прыгнуть — и все закончится, все проблемы решатся сами собой. Долги, предательство, одиночество, этот давящий, удушающий стыд за свое жалкое существование. Всё. Останется только тишина и холод, который постепенно сменится ничем. Он смотрел на воду, и вода смотрела на него своей черной, бездонной, загадочной глубиной, которая манила и пугала одновременно. Это было бы так легко, так невероятно просто. Один маленький шаг отделял его от полного и окончательного избавления, от конца всех его мучений.

Но он не сделал этого шага. Не сейчас. Что-то, какая-то неведомая сила удержала его на этой стороне, на краю пропасти. Может быть, лицо Алисы, которое всплывало перед его мысленным взором в самые страшные моменты его жизни. Может быть, остатки инстинкта самосохранения, который, как оказалось, был сильнее отчаяния, сильнее желания покоя. Или просто банальная, животная трусость — нежелание сделать последний, необратимый шаг в неизвестность, страх перед тем, что там, за гранью. Игорь не знал, что именно удержало его, но был благодарен этой силе, какой бы она ни была. Он оттолкнулся от перил, выпрямился, глубоко вздохнул и пошел прочь от воды, сунув окоченевшие руки глубоко в карманы куртки.

Он проходил мимо дорогого, элитного ресторана, из которого доносились аппетитные запахи еды, заставляя его пустой желудок болезненно сжиматься. Сквозь панорамные, запотевшие окна были видны люди — они смеялись, поднимали бокалы, наслаждались едой, обществом друг друга, жизнью. Их жизнь была полна красок, тепла, смысла, радости. Игорь помнил себя в таких местах, помнил, как сам сидел по ту сторону стекла, уверенный в своей незыблемости, в том, что это никогда не закончится. Теперь он был по другую сторону — снаружи, под проливным дождем, с восьмидесятью рублями в кармане и пустотой в душе. Какая горькая, жестокая ирония судьбы, какой наглядный урок о бренности всего сущего.

Он добрел до своей остановки, промокший до нитки, дрожащий от холода, сел в автобус, который вез его обратно в пустоту, в его холодную, неуютную берлогу. В салоне было тепло и душно, пахло мокрой одеждой, дешевым табаком и усталостью. Игорь задремал, сам того не заметив, провалившись в тяжелое, беспокойное забытье. Проснулся от того, что водитель громко, с раздражением объявил его остановку. Вышел, шатаясь от усталости. Подъезд встретил его все той же привычной тишиной и запахом сырости, плесени и запустения. Поднялся по лестнице, с трудом переставляя ноги, открыл дверь, вошел, скинул мокрую куртку прямо на пол.