Сергей Патрушев – Моё сердце ещё бьётся (страница 1)
Сергей Патрушев
Моё сердце ещё бьётся
Глава 1: Испытание муравья
Тишина в Зале Испытаний была не просто отсутствием звуков. Это было физическое, давящее на барабанные перепонки вещество, сотканное из презрения, скуки и вековой пыли, осевшей на гобеленах. Она имела свой вкус — металлический, как кровь из прокушенной губы, и свою температуру — ледяную, пробирающую до костей, какую не встретишь даже в самых глубоких подземельях Академии. Кай Айронвуд стоял в центре рунного круга, выложенного потускневшей от времени бронзой, и каждой клеточкой своего существа впитывал эту тишину. Она поднималась от каменных плит пола сквозь истертые подошвы его сапог, ползла вверх по икрам, заставляя мышцы мелко дрожать, обвивала колени и поднималась к животу ледяной спиралью. К тому моменту, как она достигла груди, ему казалось, что сердце бьется уже не о ребра, а о толстую корку льда.
Он знал, что на него смотрят. Не просто смотрят — препарируют. Расчленяют взглядами на составные части, раскладывают по полочкам, взвешивают и выносят окончательный, давно уже предрешенный вердикт. Смотреть на него собрался весь цвет академического совета, люди, чьи имена гремели в магическом мире, чьи портреты висели в галерее славы, и чьи учебники зубрили поколения студентов. И все они, от маститых профессоров до допущенных к наблюдению старшекурсников, собрались здесь не ради того, чтобы оценить его магический потенциал. Нет, они пришли посмотреть на казнь. Публичную казнь бездарности, которая по какому-то недоразумению просочилась в эти священные стены и целых три года оскверняла их своим присутствием.
Амфитеатр вздымался перед ним уступами, уходя в густой полумрак под высоким куполом. Архитектор, строивший этот зал три столетия назад, знал толк в драматургии. Магические светильники, парящие под потолком, были настроены таким образом, чтобы не разгонять тьму, а подчеркивать её. Они выхватывали из мрака лица сидящих на скамьях профессоров резкими, безжалостными мазками света, оставляя всё остальное пространство в глубокой, таинственной тени. Это создавало ощущение, что ты стоишь не в учебном зале, а на дне глубокого колодца, а сверху, с недосягаемой высоты, на тебя взирают суровые боги.
Кай скользнул взглядом по этим лицам, и каждое из них рассказывало свою историю его неудачи. Во втором ряду, грузно осев на скамье и скрестив пухлые пальцы на объемистом животе, дремал магистр Боттомли. Специалист по артефакторике, гений своего дела, создавший не один десяток боевых амулетов для королевской армии. Но за этим гением скрывался старый, желчный мизантроп, который, по слухам, не поставил высший балл ни одному студенту за последние двадцать лет. Он свято верил, что современная молодежь деградировала до уровня троллей-камнеедов, и что настоящие маги перевелись еще во времена его молодости, когда трава была зеленее, а магические бури — разрушительнее. Даже сейчас, когда решалась судьба студента, он позволял себе дремать, всем своим видом показывая, что исход экзамена настолько предсказуем, что ради него не стоит даже бороться со сном.
Чуть выше, выпрямившись так, словно он проглотил аршин, сидел профессор Винклер. Теоретик чистой энергии, человек, чей ум был острее бритвы, а сердце — холоднее арктических льдов. Его узкое, бледное лицо, лишенное всяких эмоций, напоминало посмертную маску. Он смотрел сквозь Кая, будто тот уже был пустым местом, математической погрешностью в безупречной формуле мироздания, досадной опечаткой, которую следует просто исправить, вычеркнув лишнюю переменную. Кай знал, что именно Винклер еще два года назад на закрытом заседании кафедры предложил отчислить его без права восстановления, назвав «статистической аномалией, не представляющей научного интереса». Уже тогда это было жестоко. Сейчас, в контексте финального экзамена, это звучало как пророчество.
Рядом с Винклером сидела магистр Элиара фон Штерн, глава кафедры стихийной магии. Единственная женщина в совете, она была прекрасна той холодной, отстраненной красотой, которая свойственна снежным вершинам и произведениям искусства. Её серебристые волосы, стянутые в строгий пучок, блестели в свете магических ламп. Она не смотрела на Кая с презрением — нет, это было бы слишком эмоционально для неё. Она смотрела на него с легким, едва заметным оттенком брезгливого любопытства, как смотрят на насекомое под микроскопом, прежде чем пришпилить его булавкой к картону. Кай однажды, на втором курсе, случайно подслушал её разговор с одной из ассистенток. «У него интересная аура, — сказала она тогда. — Не темная и не светлая. Скорее, она напоминает мутное стекло. Сквозь него что-то просвечивает, но что именно — разобрать невозможно». Тогда он воспринял это как комплимент. Теперь он понимал, что это был диагноз.
Но страшнее всех был декан Фаустус. Он восседал на центральном возвышении, в массивном кресле, которое язык не поворачивался назвать просто креслом. Это был настоящий трон, вырезанный из черного дуба, древесины, которая, по легендам, росла когда-то на месте древних капищ и впитала в себя энергию сотен кровавых ритуалов. Подлокотники трона были выполнены в виде оскаленных волчьих голов с рубиновыми глазами, которые в полумраке казались живыми, следящими за каждым движением жертвы. Высокая спинка, увенчанная гербом Академии — фениксом, пронзенным мечом, — уходила вверх, почти теряясь в тенях под куполом.
Сам декан был под стать своему трону. Старик, чей истинный возраст не знал никто. Говорили, что он помнил еще последнюю войну с Северной Империей, а это было сто пятьдесят лет назад. Он был облачен в безупречную мантию цвета запекшейся крови — оттенка настолько глубокого и насыщенного, что, казалось, ткань в любой момент может начать сочиться настоящей кровью. Длинная седая борода струилась вниз двумя волнами, сливаясь с мехом горностая на воротнике. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, напоминало карту высохшего русла реки, где каждая линия рассказывала о давно минувших бурях и потопах. Глаза, глубоко посаженные в темных глазницах, были закрыты. Тонкие губы сжаты в линию, не выражающую ни гнева, ни скуки — лишь абсолютную, божественную уверенность в собственной правоте.
Казалось, он спит. Но Кай знал, что это не так. За три года обучения он слишком хорошо изучил эту манеру старика. Декан Фаустус видел всё, даже с закрытыми веками. Он чувствовал малейшие колебания магического поля, как паук чувствует дрожь паутины, когда в неё попадает муха. Более того, он чувствовал страх. Кай был уверен, что старик смакует его страх сейчас, пробует его на вкус, оценивает его оттенки, как сомелье оценивает букет выдержанного вина. И, судя по легкой, почти незаметной тени удовлетворения, скользнувшей по его губам, страх Кая пришелся ему по вкусу.
— Курсант Кай Айронвуд, — голос декана прозвучал неожиданно мягко, почти интимно.
Он не открыл глаз. Его губы едва шевелились. Но звук его голоса, усиленный акустикой зала и какой-то собственной, внутренней магией, достиг каждого уголка амфитеатра. Этот голос обволакивал, проникал под кожу, звучал, казалось, прямо в голове у Кая. Он был мягким, как шуршание песка, затягивающего в воронку, как шепот змеи, убаюкивающей жертву перед смертельным броском.
— Мы собрались здесь, дабы узреть плоды вашего трехлетнего обучения, — декан сделал едва заметную паузу, и воздух в зале сгустился. — Трехлетнего, — повторил он, слегка выделив это слово, и где-то на верхних рядах, среди старшекурсников, послышался первый, еще робкий смешок, похожий на пробный камень, брошенный в воду, чтобы посмотреть, пойдут ли круги. — Продемонстрируйте же нам свою... компетенцию.
«Компетенцию». Это слово, произнесенное с такой убийственной иронией, повисло в воздухе, словно пощечина. Кай почувствовал, как к щекам прилила кровь. Три года. Три долгих, мучительных, невыносимых года. Целая вечность, спрессованная в тысячу дней бессонных ночей над пыльными фолиантами, бесконечных часов медитаций, попыток ухватить ускользающую энергию, которая для других была так же естественна, как дыхание. Три года тычков, насмешек, косых взглядов в коридорах и ядовитых записок, подброшенных в его комнату в общежитии. И вот она — кульминация. Момент истины. Простейшее заклинание из арсенала первокурсника.
Он должен был заставить воспарить небольшой металлический шар, лежащий сейчас на каменном постаменте в двух метрах от него. Обычный шар из полированной стали, размером с кулак. «Левитация объекта малой массы» — значилось в экзаменационном билете. Первый курс, первый семестр, третья неделя обучения. Азбука. База. Фундамент, с которого начинают свой путь сопливые дети в элитных магических пансионах, едва научившиеся читать. Для любого студента Академии это заклинание было тем же, чем для повара — умение разбить яйцо. Его выполняли автоматически, не задумываясь, между делом. Но для Кая эта «азбука» была высшей математикой, квантовой механикой, неподъемной гранитной плитой, придавившей его к земле.
Он поднял руку. Собственная ладонь показалась ему чужой, не принадлежащей его телу. Бледная кожа, проступившие голубые вены, легкая дрожь, которую он никак не мог унять. Он знал теорию. О, теорию он знал блестяще! Если бы экзамен заключался в написании трактата о левитации, он бы уже получил высший балл и звание младшего магистра. Он мог наизусть, слово в слово, с любой страницы, процитировать труды Мерлина-затворника о природе гравитационных потоков и способах их перенаправления. Он знал все семнадцать альтернативных теорий антигравитации, включая спорную работу Ариосто Черного, которую официально запретили к изучению как «потенциально опасную для неокрепших умов». Он мог с закрытыми глазами начертить мелом пентаграмму стабилизации поля — идеально ровную, без малейших отклонений от канона, так, что даже магистр Винклер, педант и зануда, не нашел бы к чему придраться. На бумаге, в теории, в мире формул и диаграмм, Кай Айронвуд был гением.