Сергей Патрушев – Лох воплоти (страница 2)

– Ну что ж за человек, – выдохнула она, помогая ему удержать равновесие, и в этом выдохе не было ни капли злости. Было только какое-то странное, всепоглощающее умиление, от которого у неё самой закружилась голова.

Костя, оставшийся стоять с тряпкой для мытья машины в руке, проводил их взглядом и покачал головой. Он работал на Леру три года и никогда, ни разу не видел, чтобы она не только предлагала кому-то сесть в свой автомобиль, но даже улыбалась так – растерянно, по-девчоночьи, кусая губу, когда этот нелепый парень, усаживаясь на пассажирское сиденье, с грохотом уронил свою початую бутылку колы под ноги и принялся извиняться так искренне, будто совершил военное преступление.

Костя тяжело вздохнул, посмотрел на одинокий кроссовок Валеры, торчащий из серой цементной лужи, и понял, что теперь он, Костя, будет отмывать эту обувь, а потом бегать по офису в поисках её владельца, которого, судя по выражению лица начальницы, она просто так не отпустит. «Лох», – с неожиданной для самого себя теплотой подумал Костя, имея в виду вовсе не Валеру, а себя, потому что он-то точно никогда не умел так просто, походя, одним своим существованием заставлять мир крутиться вокруг себя, даже когда стоишь по щиколотку в цементе посреди оживлённой улицы.

Глава вторая. Валера приобретает хлеб, теряет бдительность и обретает нечто большее

Пекарня, в которую привезла Валеру Лера, оказалась не просто пекарней, а тем местом, где хлеб стоил как хороший ужин в ресторане, а воздух был настолько пропитан ароматом корицы и ванили, что хотелось дышать им, а не есть. Валера, впустив внутрь эту атмосферу, остановился на пороге и замер, раскрыв рот, как человек, впервые увидевший Эйфелеву башню. Стеклянные витрины сияли, багеты лежали ровными рядами, напоминая скорее экспонаты музея современного искусства, чем предметы потребления, а девушка за прилавком в крахмальном фартуке улыбалась так лучезарно, что казалось, будто за её спиной сейчас распустятся крылья.

– Это… это пекарня? – спросил Валера шёпотом, обращаясь к Лере, которая стояла рядом и чувствовала себя так, будто привела в гости к своей респектабельной тётушке дикого, но милого лесного зверька. – Тут пахнет, как в моём детстве, когда бабушка пекла пирожки с капустой. Только тут ещё и кофе, наверное, очень дорогой.

Лера хотела сказать, что кофе здесь действительно дорогой, и что вообще она заезжает сюда только по большим праздникам, когда нужно купить презент для особо важных клиентов, но слова застряли в горле, потому что Валера уже подошёл к витрине и прижался носом к стеклу, оставляя на нём запотевшее пятно. Продавщица, которую звали Алиса, почему-то не сделала ему замечания. Вместо этого она наклонилась ближе, поправляя выбившуюся из причёски прядь русых волос, и спросила голосом, каким обычно спрашивают у потерявшихся детей, не хотят ли они молока с печеньем.

– Вы какой хлеб предпочитаете? – спросила Алиса, хотя обычно она предпочитала держаться с клиентами сдержанно и даже немного надменно, ведь хлеб здесь продавался не просто так, а с историей, с итальянской закваской и французским характером.

Валера задумался так глубоко, что, казалось, сейчас услышат, как скрипят шестерёнки в его голове. Он переводил взгляд с батона на батон, с батона на чиабатту, потом снова на батон, и на его лице отражалась вся мука выбора, которая когда-либо терзала человечество.

– Понимаете, – начал он доверительно, понижая голос до шёпота, но такого, что его было слышно во всех углах крошечного помещения, – мне нужен батон. Просто батон. Такой, чтобы сверху хрустел, а внутри был мягкий. Но чтобы если его нарезать, крошки не слишком много было, а то я вечно потом эту крошку по всей кухне собираю, а она прилипает к носкам, понимаете? А ещё вчерашний был какой-то неправильный, он с одного конца оказался чёрствый, я думал, может, это у них лампа перегорела, которая его греет, но потом понял, что в пекарне, наверное, нет ламп для хлеба, это я перепутал с супермаркетом. В супермаркете есть лампы. Они розовые. А здесь ламп нет, здесь, кажется, всё настоящее.

Алиса слушала эту тираду, и её профессиональная выдержка дала трещину. Она работала в пекарне три года и привыкла к придирчивым гурманам, которые рассуждали о влажности мякиша и кислотности закваски с видом профессоров дегустационного факультета. Но чтобы человек переживал из-за крошек на носках и путал хлебные витрины с лампами для обогрева цыплят – такое она слышала впервые. И это было до того искренне, до того по-человечески, что Алиса вдруг остро пожалела, что у них в ассортименте нет батона, который бы не крошился и не черствел с одного конца. Она чувствовала себя обязанной решить эту проблему, спасти этого нелепого парня от его кухонных трагедий.

– Знаете что, – сказала Алиса, порывисто выдвигая ящик кассы и доставая оттуда свежий, ещё тёплый батон, который она припрятала для себя на обед, – возьмите этот. Он только из печи. Он хрустящий, мягкий и… и если будет крошиться, то это будет самый вкусный крошка в вашей жизни. Обещаю.

Валера посмотрел на батон, потом на Алису, потом снова на батон, и его глаза наполнились такой благодарностью, словно ему только что вручили не хлеб, а орден за заслуги перед отечеством.

– Спасибо, – выдохнул он, протягивая руку с мятой купюрой, которую достал неизвестно откуда, вероятно, из того же кармана, где ранее обитала засохшая вафля. – Вы меня спасаете. Я без хлеба вообще не представляю свою жизнь. Я даже суп без хлеба не ем. А если гречка – то с хлебом обязательно. А вы знаете, что гречка с хлебом – это два хлеба? То есть один – это гречка, она как хлеб, а второй – это сам хлеб. Получается масло масляное, но вкусно же.

Алиса засмеялась. Смех у неё был звонкий, колокольчиковый, и он разлетелся по пекарне, заставив пожилую покупательницу, которая выбирала корзиночку с маком, обернуться и улыбнуться. Лера, стоявшая всё это время у входа, скрестив руки на груди и наблюдая за сценой, почувствовала, как внутри неё поднимается что-то тёплое и одновременно колючее. Она видела, как Алиса смотрит на Валеру – с каким-то материнским умилением и девичьим восторгом одновременно. Лера знала этот взгляд, потому что сама всего пятнадцать минут назад ловила себя на том же самом. И это знание было неприятным. Неприятным настолько, что ей захотелось подойти, взять Валеру за руку и вывести из пекарни, причём как можно быстрее, пока эта продавщица с колокольчиковым смехом не начала заворачивать ему в подарочную упаковку всё, что есть на витринах.

– Валера, – позвала Лера, стараясь, чтобы её голос звучал ровно и спокойно, но в нём прорезались командирские нотки, которые обычно заставляли подчинённых вытягиваться в струнку. – Ты выбрал хлеб? Тогда поехали. У меня через час встреча.

Валера обернулся, держа в руках драгоценный батон, и его лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Да-да, спасибо большое! Я сейчас! – Он повернулся обратно к Алисе и добавил, понижая голос до конспиративного шёпота: – Вы знаете, это добрая фея, которая меня спасла из цемента. Она очень хорошая. У неё красивая машина. И она дала мне салфетки. Вы бы видели, что у меня было с руками. Ужас.

Алиса перевела взгляд на Леру, и в этом взгляде промелькнуло что-то, напоминающее вызов. Женщины посмотрели друг на друга, и между ними, прямо над тёплым батоном, проскочила искра не то взаимопонимания, не то негласного объявления войны. Лера поджала губы, Алиса улыбнулась ещё шире, а Валера, который, как обычно, ничего не заметил, принялся благодарить продавщицу так подробно и обстоятельно, словно прощался с лучшей подругой перед долгой разлукой.

Когда они наконец вышли на улицу, Валера прижимал батон к груди, как младенеца, и вдыхал его аромат с таким блаженством, что у Леры сжалось сердце.

– Ты всегда такой? – спросила она, открывая дверь машины с ключа.

– Какой? – не понял Валера, усаживаясь на сиденье и бережно кладя батон на колени.

– Ну… такой. – Лера не нашла подходящего слова. Она хотела сказать «неуклюжий», «странный», «не от мира сего», но вместо этого вырвалось совсем другое: – Хороший.

Валера пожал плечами, от чего батон чуть не скатился на пол, и он ловко (что для него было редкостью) поймал его в последний момент.

– Не знаю. Я как все. Просто у меня иногда всё падает. И я забываю, что хотел сделать. И вот сейчас, например, я только что понял, что я же ещё и зарядку не купил. Для телефона. У меня же телефон сел. А мама звонила, я помню, что звонила, но не помню, что она говорила. Может, она хотела, чтобы я приехал. Или чтобы я купил ей кефир. Она любит кефир. А я без зарядки теперь как без рук. Ну, то есть руки у меня есть, вот они, – он продемонстрировал руки, чуть не выронив батон во второй раз, – а телефона нет.

Лера смотрела на него, и где-то глубоко в её деловом, прагматичном сердце происходил тектонический сдвиг. Она привыкла к мужчинам, которые просчитывали каждый шаг, взвешивали каждое слово, носили часы дороже её машины и смотрели на мир с холодной уверенностью хищников. Валера был полной противоположностью. Он был открытой книгой, но книга эта была написана на неизвестном языке детской непосредственности, где вместо сложных сюжетов были простые радости: свежий батон, звонок маме и чтобы крошки не прилипали к носкам. И этот язык, к её собственному ужасу, она начала понимать.