Сергей Патрушев – Лох воплоти (страница 3)

– Дай сюда свой телефон, – сказала она, протягивая руку.

– Он же сел, – растерялся Валера, но всё же полез в карман и извлёк на свет божий старенький смартфон в потрескавшемся силиконовом чехле с изображением кота, который держался лапами за ветку с подписью «Держись там!». Лера едва сдержала улыбку.

– В машине есть зарядка. И адаптер для твоего… кота. Пока доедем до твоего дома, он немного зарядится. Ты где живёшь?

Валера назвал адрес, и Лера, привыкшая передвигаться по городу с помощью навигатора и знавшая все пробки до секунды, мысленно нарисовала маршрут. Он жил на другом конце города, в старом районе с узкими улочками и дворами-колодцами. Ехать было минут сорок, если без пробок. А с пробками – час. Лера вдруг поняла, что совсем не против часа. Даже двух.

Они выехали на набережную, и Валера, который до этого смотрел в окно с видом путешественника, впервые увидевшего море, вдруг заговорил. Он говорил о том, что в детстве мечтал стать лётчиком, но потом испугался высоты, а когда понял, что испугался, ему стало стыдно, и он решил стать пожарным, но на дне открытых дверей в пожарной части ему стало душно от запаха дыма, и он понял, что пожарным ему не быть, потому что он будет путать шланги. Потом он хотел стать продавцом в магазине, где продают сладости, чтобы всегда можно было попробовать то, что продаёшь, но мама сказала, что так зубы можно испортить, и он пошёл учиться на менеджера, потому что там не надо было ничего пробовать, а надо было просто говорить с людьми. С людьми он говорить любил. Только иногда забывал, что именно нужно сказать, и тогда говорил правду, и это почему-то всегда работало.

Лера слушала, не перебивая, и ей казалось, что она читает книгу, от которой невозможно оторваться. Простую, наивную, но такую настоящую. Она уже забыла, когда в последний раз кто-то рассказывал ей о себе так открыто, без прикрас, без намёков на статус, доходы и перспективы. Она сама уже давно научилась говорить с людьми так, чтобы они не узнали о ней ничего лишнего. А этот парень, сидящий рядом с батоном на коленях и телефоном в чехле с котом, выложил ей свою жизнь за десять минут, и от этого не хотелось использовать информацию против него, а хотелось, наоборот, защитить его от всего мира.

– А ты? – спросил вдруг Валера, когда его рассказ иссяк, и он повернулся к Лере с любопытством, которое невозможно было подделать. – Ты кем работаешь? У тебя красивая машина. И одежда красивая. Ты, наверное, начальник. Я всегда думал, что начальники – это такие люди, которые знают, что делать. А ты знаешь? Что делать, я имею в виду.

Лера хотела ответить что-то формальное, как на собеседовании, но под его взглядом – чистым, серым, совершенно лишённым лести – все заготовленные фразы рассыпались.

– Я… да, я начальник, – призналась она, чувствуя себя так, будто снимает корсет, который носила слишком долго. – Я управляю людьми. И… я действительно знаю, что делать. В работе.

– А в жизни? – спросил Валера просто, без подвоха, но вопрос прозвучал как удар.

Лера замолчала. Она вела машину, смотрела на дорогу, и вдруг осознала, что на этот вопрос у неё нет ответа. В жизни она часто не знала, что делать. Она знала, как выиграть тендер, как наказать нерадивого сотрудника, как убедить инвестора вложить деньги. Но что делать с чувством пустоты по воскресным вечерам, когда офис пуст, а друзья, которых, как оказалось, у неё не так много, заняты своими семьями? Что делать с этим странным теплом, которое разливается в груди, когда какой-то нелепый парень, весь в цементной пыли, рассказывает ей о крошках от хлеба и испорченных зубах?

– В жизни я… учусь, – ответила она наконец, и это было, наверное, самое честное, что она сказала за последние несколько лет.

Валера кивнул с видом человека, который только что услышал глубокую философскую истину.

– Это правильно. Я тоже учусь. Вот сегодня, например, я узнал, что в пекарне нет ламп для хлеба. А ты знала, что в супермаркете они розовые? Я думал, они для тепла, а мне однажды сказали, что они для красоты, чтобы хлеб выглядел аппетитнее. Хотя он и так аппетитный. Зачем его обманывать? Он же не виноват, что он хлеб.

Лера расхохоталась. Она смеялась так, что у неё защипало в глазах, и ей пришлось притормозить на светофоре, чтобы не врезаться в едущую впереди машину. Она смеялась над лампами для хлеба, над серьёзным лицом Валеры, над собой, над своей идеальной жизнью, которая в одно утро рассыпалась под натиском этого цементного короля с просроченным талоном на метро. Она смеялась, и чувствовала себя живой. По-настоящему, впервые за очень долгое время.

Когда они подъехали к его дому – старой пятиэтажке с облупившейся краской и вечно открытой подъездной дверью, – Валера вышел из машины, держа батон под мышкой, и наклонился к окну.

– Спасибо вам огромное, – сказал он серьёзно, почти торжественно. – Вы меня спасли от цемента, накормили хлебом и зарядили мой телефон. Вы как ангел. Только с машиной. И с салфетками. Я теперь буду в супермаркете на хлеб смотреть и про вас вспоминать. Можно? Ну, вспоминать. Это не навязчиво? Я просто иногда вспоминаю хороших людей, и мне становится тепло. Вы не против, если я буду вас вспоминать?

Лера смотрела на его лицо, освещённое утренним солнцем, на батон, торчащий из-под мышки, на царапину на руке, которую он до сих пор не заметил, и понимала, что хочет, чтобы он вспоминал её. Хочет, чтобы ему было тепло. И это желание было таким сильным, таким неправильным с точки зрения её выстроенной логики, что она испугалась.

– Не против, – выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – И ты это… маме позвони. Сразу, как зарядка появится. Она, наверное, переживает.

– Обязательно! – пообещал Валера, расплываясь в улыбке. – И кефир ей куплю! Вы знаете, я только что вспомнил, она же просила кефир! А я чуть не забыл. Спасибо, что напомнили! Вы правда ангел!

Он помахал рукой, развернулся и, споткнувшись о бордюр, скрылся в подъезде, оставив после себя на асфальте несколько хлебных крошек и лёгкое, едва уловимое чувство, что мир стал чуточку добрее.

Лера сидела в машине, смотрела на закрытую дверь подъезда и не могла тронуться с места. Она думала о том, что через час у неё встреча с инвесторами, на которой нужно быть собранной, жёсткой и непроницаемой. Она думала о том, что у неё на коленях остался мелкий песок от его куртки, и что она, кажется, забыла спросить у него номер телефона. А потом она подумала о том, что знает, где он живёт, знает, где та пекарня с батоном, и что у неё, в конце концов, есть Костя, который отмывает его кроссовок и, вероятно, уже успел выяснить всё, что нужно.

Она улыбнулась собственным мыслям, включила зажигание и выехала со двора, чувствуя, как внутри неё, где-то глубоко, под слоями ответственности и делового этикета, прорастает маленькое, зелёное, совершенно неуместное в её мире чувство, которое очень напоминало надежду. Или, может быть, начало чего-то, что в книжках называют большой и чистой любовью, а в жизни – тем самым цементом, который застывает внезапно и навсегда, если не вытащить ногу вовремя. Но Валера свою ногу уже вытащил. А вот она, Лера, кажется, только начала в этот цемент погружаться, и, что самое страшное, ей это начинало чертовски нравиться.

Глава третья. Кроссовки возвращаются домой, а реальность даёт трещину

Кроссовок вернулся к Валере на следующий день ближе к вечеру, и это событие само по себе было настолько эпическим, что, случись оно в древние времена, о нём непременно сложили бы балладу. Костя, молодой человек в униформе, чья судьба волею начальницы оказалась намертво привязана к обуви незнакомца, доставил его собственноручно, держа перед собой на вытянутых руках, словно священную реликвию. Кроссовок был чист. Более того, он был надраен до такого немыслимого блеска, что в его поверхности отражались облака, проплывавшие над головой Кости, когда тот стоял на лестничной клетке хрущёвки и переминался с ноги на ногу, не зная, как объяснить, почему он вообще здесь оказался и почему его начальница, великая и ужасная Лера Сергеевна, трижды за день справлялась о состоянии этого чёртового кедового изделия номер сорок три.

– Вот, – сказал Костя, протягивая обувь Валеру, который открыл дверь в растянутой футболке с надписью «I love NY», причём буква «love» была изображена в виде красного сердца, давно уже полинявшего после сотен стирок. – Ваш… э-э-э… второй. Мы его отмыли. От цемента. И обработали специальным составом, чтобы не дубел. Я вообще-то в этом не разбираюсь, но Лера Сергеевна сказала, что если я не приведу его в порядок, то… в общем, вот. Он как новый. Даже лучше, чем был.

Валера взял кроссовок, повертел его в руках и посмотрел на Костю с таким выражением, будто тот только что подарил ему редчайший экземпляр тропической бабочки, вымершей ещё в прошлом веке.

– Слушайте, это просто невероятно, – выдохнул Валера, прижимая кроссовок к груди, и Косте на секунду показалось, что сейчас этот странный парень его расцелует. – Я уж думал, что прощай, кроссовок. Я же в них три года хожу. Они мои любимые. В них нога как в облаке. Ну, почти. Вы даже не представляете, как я вам благодарен. А тот, второй… он у меня дома. Один. Ждёт. Я его сегодня утром почистил щёткой, но он какой-то грустный был. А теперь у них снова будет пара! Это как в кино, когда герои находят друг друга после долгой разлуки.