Сергей Патрушев – Лох воплоти (страница 4)

Костя, который никогда не задумывался о кроссовках в категориях «облако» и «грусть», не нашёлся, что ответить. Он лишь молча кивнул и уже собрался уходить, когда Валера схватил его за рукав униформы с такой внезапной силой, что парень вздрогнул.

– Постойте! Вы же потратили на это время! И силы! И тот специальный состав, наверное, дорогой. Я должен вас отблагодарить. У меня, правда, сейчас только хлеб есть, но он не очень подходит для благодарности, потому что он уже вчерашний. Хотя он всё ещё вкусный. Я его вчера съел не весь, потому что… ну, потому что не доел. Я могу чай предложить! У меня есть чай. И печенье. Правда, печенье я вчера открыл, но оно ещё хрустит. Хотите чаю?

Костя открыл рот, чтобы отказаться, но Валера уже тянул его за рукав в квартиру, и отказаться было физически невозможно, потому что Валера был сильнее, чем казался, и, кроме того, в его движениях чувствовалась та самая необъяснимая харизма, которая заставляла людей подчиняться не силе, а какому-то внутреннему, тёплому убеждению, что отказать этому человеку – всё равно что пнуть щенка.

Квартира Валеры оказалась именно такой, какой её и можно было ожидать, если бы кто-то ожидал чего-то подобного. Здесь царил идеальный, выверенный хаос, который имел свои, неведомые посторонним законы. На кухонном столе стояла кружка с засохшими следами кофе, рядом лежала раскрытая книга в мягкой обложке, заложенная на середине куском старого билета на электричку, и тут же соседствовал пульт от телевизора, который, судя по слою пыли, не использовался уже несколько месяцев. На подоконнике рос кактус в горшке в виде лягушки, причём кактус был настолько огромным, что лягушка под ним почти не просматривалась. На стене висела гитара с лопнувшей струной, и Костя успел подумать, что она здесь явно выполняет скорее декоративную, чем музыкальную функцию.

– Садитесь, – сказал Валера, указывая на стул, который скрипнул так жалобно, что Костя решил сесть на него максимально осторожно, будто под ним была мина. – Я сейчас чайник поставлю. У меня есть зелёный, чёрный, и ещё какой-то с бергамотом, но он закончился вчера, я забыл купить, поэтому на самом деле есть только чёрный и зелёный. Вы какой любите?

– Да любой, – выдавил Костя, чувствуя себя так, словно его занесло в параллельную вселенную, где все правила приличия и социальных дистанций были переписаны заново.

– Тогда чёрный, – решил Валера, заливая кипяток в заварочный чайник, который, судя по трещине на носике, пережил не одну битву с гравитацией. – Зелёный я как-то не очень. Он на траву похож. А я в детстве траву не ел, у меня аллергии не было, но бабушка говорила, что если есть траву, то можно отравиться. Я с тех пор к зелёному чаю с опаской. Хотя вроде бы это не трава, это чай. Но осадочек остался. Вы понимаете?

Костя, который в детстве тоже не ел траву, но по совершенно другим причинам, понимал только одно: этот человек говорит с ним так, будто они знакомы лет десять, и в этом было что-то до странности расслабляющее. Он сидел на скрипучем стуле, смотрел, как Валера пытается достать печенье из пачки, рассыпая крошки по всей столешнице, и вдруг поймал себя на мысли, что не хочет уходить. Не потому, что ему здесь было удобно или интересно, а потому, что от Валеры исходила какая-то умиротворяющая, тягучая энергия, которая делала мир вокруг проще и понятнее. В его присутствии не нужно было ничего доказывать, ничего достигать, ничего скрывать. Можно было просто сидеть, пить чёрный чай из кружки с трещиной и смотреть, как хозяин квартиры радостно воссоединяет два кроссовка, ставя их рядом на пол и восторженно кивая собственному отражению в окне.

– Красота, – сказал Валера, разглядывая пару. – Теперь они снова вместе. Вы знаете, я вчера всё думал: а вдруг тот кроссовок, который остался в цементе, думает, что я его бросил? Ну, знаете, как в мультиках, когда игрушки обижаются. Я понимаю, что это глупости, но всё равно думал. А теперь он дома. Спасибо вам огромное. И Лере Сергеевне спасибо. Она очень добрая. Вы знаете, я вчера маме позвонил, как она и сказала. И кефир купил. Оказывается, она не просила кефир, она просила ряженку. Но я купил и то и другое, чтобы не ошибиться. Мама обрадовалась. Сказала, что я молодец. Хотя я не уверен, что молодец, потому что ряженка всё-таки дороже, а я на работе только послезавтра получка. Но мама же, она не просто так просит. Если она просит, значит, ей нужно. Правда?

Костя кивнул. Он вдруг вспомнил, что сам не звонил своей матери уже неделю, а в прошлый раз, когда звонил, она спрашивала, не нужна ли ему помощь с переездом, а он отмахнулся, потому что был занят. Ему стало неловко. Неловко и тепло одновременно, потому что этот нелепый парень с кроссовками и полинявшим сердцем на футболке только что, сам того не ведая, напомнил ему о чём-то важном, что он давно отодвинул на задний план.

– Я передам Лере Сергеевне, – сказал Костя, делая глоток чая. Чай оказался крепким, почти чёрным, и пахнул чем-то домашним, напоминающим субботнее утро в детстве, когда можно было не спешить, валяться в постели и слушать, как мама гремит посудой на кухне.

– А вы не могли бы ей ещё кое-что передать? – спросил вдруг Валера, и в его голосе появилась непривычная серьёзность. – Скажите ей, что я очень благодарен. И что если она когда-нибудь захочет попробовать настоящий батон, который не черствеет с одного конца, то я знаю одно место. Не то, куда она меня вчера возила, там, конечно, вкусно, но дорого. А есть обычная пекарня, рядом с моей работой. Там батоны такие, что пальчики оближешь. И продавщица тётя Галя, она всегда откладывает для меня самый свежий, потому что я однажды помог ей донести сумки. Я тогда опоздал на работу, но начальник не ругался. Он сказал, что добрые дела важнее отчётности. Правда, потом он попросил меня отчёт всё-таки сделать, но я его сделал, и там всё было правильно, кроме одной цифры, но он сказал, что это не страшно, потому что эту цифру никто не проверяет. Вы верите, что бывают такие начальники? Я иногда думаю, что мне просто везёт.

Костя смотрел на Валеру, и в голове у него не укладывалось, как этот человек вообще существует. Как он ходит на работу, как платит за квартиру, как не пропадает в этом огромном, жестоком городе с его пробками, кредитами и вечной гонкой. Но он не пропадал. Мало того, он каким-то непостижимым образом заставлял мир подстраиваться под себя, или, может быть, просто мир, устав от вечной суеты, с радостью замедлялся рядом с ним.

– Передам, – сказал Костя, допивая чай и чувствуя, что пора уходить, пока он не рассказал этому парню о своих проблемах, которых, как он вдруг понял, накопилось немало. – Обязательно передам. А вы… вы берегите кроссовки. И… и маме звоните почаще. Она же радуется.

– Обязательно! – воскликнул Валера, провожая гостя до двери. – Я ей теперь каждый день звоню. У нас даже ритуал: я звоню, она спрашивает, что я ел, я говорю, что я ел, а она говорит, что я мало ем, и спрашивает, не болит ли у меня живот. И так каждый день. И ни разу не надоело. Вы знаете, а ведь когда я был маленький, мне это надоедало. Я думал: ну что за глупости, я же не ребёнок. А теперь мне кажется, что это самое важное, что у меня есть. Ну, кроме кроссовок, конечно. И батона. И того кактуса, он у меня уже десять лет, представляете? Он пережил три моих переезда и одну девушку, которая хотела его выкинуть, потому что он колючий. Я тогда подумал: если кактус колючий, это не значит, что он плохой. Просто его нельзя трогать руками. Надо его просто поливать и разговаривать с ним. Он, кстати, очень хорошо растёт, когда с ним разговаривают. Я с ним разговариваю. По утрам. Говорю: «Привет, как дела?» А он молчит, но мне кажется, ему нравится.

Костя вышел на лестничную клетку, и дверь за ним закрылась, но он ещё долго стоял, глядя на облупившуюся краску и слушая, как внутри квартиры Валера что-то напевает себе под нос, скорее всего, обращаясь к своему колючему другу. Он достал телефон и написал Лере Сергеевне сообщение: «Кроссовок доставил. Всё в порядке. Он передаёт, что очень благодарен. И ещё про батон какой-то говорил, у тёти Гали. Сказал, что если захотите, то он знает место, где самый свежий».

Ответ пришёл через тридцать секунд, что само по себе было невероятно, потому что Лера Сергеевна обычно отвечала на сообщения подчинённых в течение рабочего дня, с чёткой периодичностью и без единого лишнего слова. Но сейчас она написала: «Какой батон? Какая тётя Галя? Он что, приглашает меня в пекарню?» А через паузу, словно спохватившись, добавила: «Спасибо, Костя. Ты свободен».

Костя убрал телефон, спустился по лестнице и вышел во двор, где уже зажигались фонари, отбрасывая оранжевый свет на мокрый после недавнего дождя асфальт. Ему было странно. Он только что провёл полчаса в квартире человека, который был полной противоположностью всего, что он считал успешным и правильным в этой жизни. И этот человек не предложил ему ничего, кроме чёрного чая и печенья, которое оказалось на удивление вкусным, несмотря на вчерашнюю открытую пачку. Он не рассказывал о карьерных достижениях, не хвастался машиной или квартирой, не давал советов, как разбогатеть или стать лучше. Он просто был собой. И от этого простого, незамысловатого существования у Кости внутри что-то переворачивалось. Ему вдруг захотелось завтра же позвонить матери, купить ей не просто ряженку, а что-то ещё, что она любит, и приехать, и сесть на кухне, и пить чай, и слушать её рассказы о соседях и о том, что она смотрела по телевизору. Ему захотелось остановиться. Замереть. Выдохнуть.