Сергей Патрушев – Лох воплоти (страница 1)
Сергей Патрушев
Лох воплоти
Глава первая. Валера не планировал спасать мир, но мир, кажется, имел на него другие планы
Валера вышел из подъезда, чувствуя себя боевым крейсером, который только что успешно пришвартовался к мусорному баку. На самом деле он просто споткнулся о порожек, снёс плечом чахлый куст сирени и, описав замысловатую дугу, приземлился прямо в кучу песка, оставленную дворниками. Песок был мелкий, противный, и теперь он хрустел на зубах, перемешиваясь с остатками утреннего кофе, который Валера по привычке пил из кружки с надписью «Самый лучший начальник», хотя начальником он не был даже в своей собственной голове. Он поднялся, отряхивая колени, и с удивствием обнаружил, что его джинсы каким-то чудом остались целы, а на ладони красовалась длинная царапина, о происхождении которой он не имел ни малейшего понятия. Это было типичное утро Валеры. Его день всегда начинался с маленькой катастрофы, которая, по логике вещей, должна была бы служить предупреждением для всех окружающих, но почему-то служила им сигналом к действию совершенно иного рода.
Он был высок, нескладен, как цапля, перекормленная макаронами, и обладал той странной, необъяснимой харизмой, которая не имела ничего общего с интеллектом или ухоженностью. Взгляд у Валеры был немного рассеянным, словно он постоянно пытался вспомнить, куда положил ключи два года назад, а улыбка – кривоватой и какой-то по-детски беззащитной. Умом он действительно не блистал. В школе его любимая фраза была «а давайте спросим у кого-нибудь другого», в институте он как-то незаметно для себя прогулял высшую математику настолько основательно, что даже не помнил, как выглядит здание, где она преподавалась, а на работе, в офисе по продаже металлопроката, его единственной стратегией было искренне говорить клиентам: «Слушайте, я в этом дубе, давайте я вам начальника позову, он умный». Но начальник почему-то не злился, клиенты почему-то начинали улыбаться, а договоры подписывались с завидной регулярностью, причём сам Валера чаще всего подписывал их не там, где нужно, и это считалось забавной корпоративной традицией.
Сейчас он шёл по улице, чувствуя, как песок неприятно перетирается между пальцами ног внутри кроссовок, и пытался вспомнить, зачем он вообще выходил из дома. Мысль ускользала от него, как мокрая рыба, оставляя после себя лишь смутное ощущение, что это было что-то важное. Возможно, купить хлеба. Или, может быть, забрать заказ из пункта выдачи. Или, что более вероятно, просто выбраться из квартиры, потому что закончился чай, а пить воду из-под крана он опасался после того, как вчера случайно прочитал статью о бактериях, которую понял ровно настолько, чтобы запомнить слово «бактерии» и на всякий случай больше не пить воду из-под крана. Размышления прервал резкий звук тормозов, и Валера, вздрогнув, инстинктивно отшатнулся назад, наступив при этом ногой в ещё не засохшую цементную смесь, которую оставили строители, ремонтирующие тротуар.
Из припаркованной у обочины иномарки выпорхнула девушка. Она была высокой, с идеально уложенными светлыми волосами, в строгом деловом костюме, который сидел на ней так, словно его шили по обмерке лазерным лучом, и с таким выражением лица, которое обычно бывает у людей, привыкших, что мир не смеет им перечить. Она смотрела на Валеру. Валера смотрел на свою ногу в цементе. Повисла пауза, наполненная утренним шумом города и тихим хлюпаньем раствора, засасывающего кроссовку.
– Вы! – голос у девушки оказался низким, командным, с хрипотцой, которая обычно появляется от долгих переговоров или от чтения нотаций подчинённым. – Вы что, совсем не смотрите по сторонам? Я чуть не сбила вас на пешеходном переходе! У вас тормозов нет, что ли?
Валера медленно перевёл взгляд с цемента на девушку. Он не обиделся. Он вообще редко обижался, потому что для обиды нужно было сначала понять, что именно тебе сказали, а затем сопоставить это с правилами этикета, что требовало от его мозга слишком много ресурсов. Вместо этого он честно ответил на первый вопрос:
– Есть. Тормоза есть. Я просто задумался. Извините.
Он попытался вытащить ногу, но кроссовок предательски остался на месте, и Валера, потеряв равновесие, схватился за дверцу её машины, оставляя на идеально полированном чёрном боку грязный отпечаток ладони с царапиной. Девушка издала звук, похожий на удушливый всхлип праведного гнева, но прежде чем она успела разразиться тирадой о лакокрасочном покрытии немецкого автопрома, Валера посмотрел на неё своими глазами – большими, серыми, в которых не было ни капли хитрости, а была только та самая вселенская рассеянность и искреннее, почти собачье сожаление.
– Я сейчас, – сказал он деловито, хотя ничего делового в его тоне не было. – Я её отмою. У меня дома средство для стёкол есть. Или для посуды. Или… слушайте, а цемент с машины чем отмывают? Я вообще-то собирался за хлебом.
Он улыбнулся своей кривой улыбкой, и в этот момент подул ветер, растрепав его и без того нечёсаные русые волосы, а из его кармана, выдержав драматическую паузу, выпал просроченный талон на проезд в метро и засохшая вафля в обёртке. Девушка, которую звали Лера, а в миру – вице-директором крупной логистической компании, почувствовала, как её идеально выстроенный мир даёт трещину. В ней боролись два чувства: бешенство от того, что какой-то неопрятный тип только что испортил её утро, и нечто совершенно новое, иррациональное, похожее на желание взять этого неуклюжего великовозрастного ребенка за руку и отвести домой, предварительно накормив нормальным завтраком, а не сухими вафлями из недр кармана.
– За хлебом, – повторила она механически, теряя нить собственного возмущения. – Вы в цементе стоите. И машину мою… Вам не кажется, что вам вообще лучше не выходить из дома сегодня?
Валера серьёзно задумался над этим предложением, наклонив голову к плечу.
– Вообще, да. Мысль здравая. Но хлеб-то нужен. И ещё, кажется, я обещал маме позвонить. Она переживает. А у меня зарядка села, я и забыл.
Он сказал это с такой интонацией, будто делился сокровенной тайной, делая свою собеседницу соучастницей его маленьких, трогательных неурядиц. Лера, вице-директор, которая увольняла людей с каменным лицом и выигрывала тендеры на миллионы, вдруг почувствовала, как её губы непроизвольно складываются в улыбку. Она сделала шаг навстречу, сама не понимая зачем, и, достав из бардачка влажные салфетки, протянула ему.
– Держите. Хоть ладони вытрите, прежде чем к моей машине прикасаться.
Валера взял салфетки, их пальцы на секунду соприкоснулись, и Лера ощутила лёгкий разряд, не электрический, а какой-то внутренний, будто в груди что-то переключилось с режима «эффективность» на режим «нежность». Валера же просто подумал, что у девушки очень холодные руки и ей, наверное, стоит пить горячий чай, а не кофе в пластиковых стаканчиках, которые он часто видел в руках офисных сотрудников.
Пока он неуклюже вытирал свои огромные ладони, пытаясь не уронить пачку салфеток в лужу, Лера достала телефон и набрала номер. Через минуту из дверей офисного центра, стоящего напротив, выбежал запыхавшийся парень в униформе.
– Слушай, – сказала Лера тоном, не терпящим возражений, но с каким-то новым, странным оттенком в голосе, – помоги этому… молодому человеку. Вытащи его ногу из цемента. Отмой ему кроссовок, чем там можно, и вообще… проводи до пекарни. И проследи, чтобы он позвонил маме. У него села зарядка. Дай ему свой пауэрбанк.
Парень в униформе, которого звали Костя, уставился на начальницу с таким видом, будто она только что приказала ему накормить уличного голубя из своего личного столового серебра. Но спорить не посмел. Валера тем временем наконец справился с салфетками и, протягивая грязную пачку обратно, сказал:
– Спасибо большое. Вы очень добрая. А вы не подскажете, в какой пекарне самый свежий батон? А то я в той, где вчера брал, он какой-то чёрствый был с одного конца. Я подумал, может, у них там лампа перегорела или ещё что…
Лера смотрела на него, и в её голове, чётко структурированной и подчинённой бизнес-процессам, происходил сбой. Она знала, что в мире существуют мужчины-манипуляторы, альфа-самцы, карьеристы и просто адекватные люди. Но Валеру она не могла отнести ни к одной категории. Он был подобен стихийному бедствию – неуправляемому, разрушительному для её душевного покоя и при этом невероятно притягательному. Она открыла рот, чтобы ответить что-то про батон, но вместо этого услышала свой собственный голос, произносящий:
– Знаете что? Садитесь в машину. Я сама отвезу вас в нормальную пекарню. И маме позвоните с моего. А то вы, пока дойдёте, ещё в какой-нибудь колодец упадёте.
Валера, который уже почти смирился с мыслью, что его день будет посвящён борьбе с цементом, радостно кивнул, сделал шаг к машине и, разумеется, по пути зацепился ногой за ту самую злополучную ленту, которой строители оградили свежий раствор. Он рухнул бы прямо на капот, если бы Лера, повинуясь какому-то древнему материнскому инстинкту, не подхватила его под локоть. Он был тяжёлым, тёплым и пахло от него почему-то не потом и не дешёвым кофе, а свежим деревом и типографской краской – запахом, который Лера не встречала со школьных лет, когда носила в рюкзаке новые учебники.