Сергей Патрушев – Лестница без последней ступени (страница 5)

Я вышел из туалета на ватных ногах и больше не возвращался в офис. Я бродил по городу до вечера, избегая витрин, избегая любых отражающих поверхностей, как вампир избегает солнечного света. Я думал о ключе, который лежал у меня в кармане, и о татуировке на руке отражения. Это была связь. Это была метка. То, что происходило со мной сейчас, было продолжением того, что началось в тот вечер, когда я вошел не в ту дверь. Я зашел не в тот подъезд — и теперь что-то другое зашло в меня. Или готовилось занять мое место.

Вечером я вернулся домой, когда уже стемнело. Я не стал включать свет в прихожей, чтобы не видеть зеркало на стене. Я прокрался на кухню, зажег там лампу и долго сидел за столом, глядя в одну точку. Тишина в квартире была оглушительной. Раньше я никогда не замечал, сколько звуков издает мой дом: холодильник гудит, трубы постукивают, соседи сверху ходят, лифт ездит в шахте. Теперь все эти звуки казались мне подозрительными, как будто каждый из них мог быть шагами того, кто шел за мной с лестницы. Я боялся идти в ванную, где висело самое большое зеркало. Я боялся проходить мимо прихожей. Я даже боялся смотреть в темный экран телефона, потому что в нем тоже было отражение. Я сидел, обхватив голову руками, и пытался понять, что мне делать.

И тут раздался стук. Тихий, осторожный, но отчетливый. Стук в дверь моей квартиры. Я вздрогнул всем телом и уставился в темный коридор, ведущий к прихожей. Стук повторился — три удара, размеренных, спокойных, без той нервной торопливости, с какой обычно стучат соседи или курьеры. Я не двигался. Я ждал. Тишина. А потом я услышал голос. Он доносился из-за двери, приглушенный деревом, но вполне различимый. Голос был мой. Мой собственный голос, с моими интонациями, с моей манерой слегка растягивать гласные. Он произнес:

— Артем. Открой. Ты же знаешь, что это я.

Я вцепился в край стола так, что ногти царапнули дерево. Я не мог пошевелиться. Я не мог дышать. За дверью стояло что-то, что говорило моим голосом, и я знал, что если открою — увижу себя. С той самой улыбкой. С той самой татуировкой на руке. Я знал, что мое отражение вышло из зеркала и пришло за мной. И оно хотело войти. Хотело занять мое место окончательно.

— Ты же слышишь меня, — продолжал голос из-за двери, и в нем звучала улыбка, та самая, широкая, нечеловеческая. — Ты ведь знаешь, зачем я здесь. Это всего лишь обмен. Ты был там, где не должен был быть. Ты открыл не ту дверь. Теперь другая дверь открылась для тебя. Будь справедлив. Впусти меня. Или, если хочешь, можем поменяться. Ты займешь мое место в зеркале, а я — твое здесь. Что скажешь?

Я молчал, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. Голос за дверью вздохнул — точь-в-точь как я вздыхал, когда уставал или расстраивался. А потом раздался звук, от которого у меня похолодело все внутри. Это был звук ключа, вставляемого в замок. Моего ключа. И замок начал поворачиваться. Медленно, со скрежетом, как будто кто-то с той стороны открывал дверь. Я вскочил, опрокинув стул, и бросился в коридор. Я успел набросить цепочку и прижаться к двери плечом, чувствуя, как с той стороны на нее давит сила — не физическая, а какая-то иная, более глубокая, давящая не на дверь, а на саму реальность, пытаясь ее продавить, пробить брешь между миром зеркал и моим миром.

— Зря ты так, — произнес голос с той стороны, и теперь в нем не было притворной ласковости. Только холод. Только голод. — Мы все равно встретимся. Рано или поздно. Ты никуда не денешься от меня. Я — это ты. Только лучше. Только свободнее. Ты еще поймешь.

Давление на дверь ослабло. Шаги — мои шаги, я узнал их ритм — стали удаляться вниз по лестнице. Я стоял, прижавшись к двери, и слушал, как они затихают где-то на нижних этажах. Когда все стихло, я медленно сполз по двери на пол и сидел так, обхватив колени руками, как ребенок. В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне, да где-то далеко, за стеной, соседский телевизор бубнил что-то неразборчивое. Мир продолжал существовать, но мой личный мир трещал по швам.

Через час я заставил себя встать и пойти в ванную. Я должен был это сделать. Я должен был увидеть. В ванной горела новая, слишком яркая лампа, которую я купил, чтобы разоблачить иллюзию. Я встал перед зеркалом и посмотрел. Из отражения на меня смотрел я — уставший, испуганный, с темными кругами под глазами и дрожащими губами. Все было нормально. Все было синхронно. Но когда я уже хотел отвернуться, я заметил это. Едва заметное движение. Мое отражение подняло левую руку на уровень груди, хотя моя рука висела вдоль тела. Оно повернуло ладонь так, чтобы я видел татуировку. И улыбнулось. Уголки губ поползли вверх, в стороны, дальше, чем это физически возможно, за пределы человеческой анатомии, и улыбка стала разрезать лицо пополам, обнажая зубы, десны, что-то темное и влажное за зубами. Я закричал и ударил кулаком по зеркалу. Стекло треснуло, и трещина прошла ровно через лицо отражения, разделив его на две неравные половины. Из пореза на моей руке закапала кровь, падая в раковину и смешиваясь с водой. Я посмотрел на свое отражение в осколках — оно распалось на множество фрагментов, и в каждом фрагменте жило что-то свое. Где-то губы еще улыбались, где-то глаза смотрели с ненавистью, где-то лицо было мертвенно-бледным, как у покойника. А из самого большого осколка на меня смотрел я — но не тот я, которым я был сейчас, а тот, с лестницы. С татуировкой. С улыбкой. С ключом в руке. И он подмигнул мне.

Я выбежал из ванной и больше не возвращался туда всю ночь. Я сидел на кухне, заклеивая пластырем порезанную руку, и думал о ключе, который до сих пор лежал в кармане. Я достал его и положил на стол перед собой. Маленький, черный, холодный. Ключ от двери, которую я не выбирал, но которая, кажется, выбрала меня. Что он открывает? Квартиру номер сорок два? Дверь с черным дерматином? А может быть, дверь в зеркало, за которой сейчас живет мое отражение, ожидая, когда я ослаблю бдительность и позволю ему войти? Я не знал. Но я знал, что этот ключ — единственная зацепка, единственная ниточка, ведущая в тот лабиринт, из которого я едва выбрался и который теперь пришел за мной сюда.

Где-то в глубине квартиры, в ванной, раздался тихий звук. Как будто осколок зеркала упал в раковину. Я вздрогнул, но не пошел проверять. Потому что я знал: если я пойду туда, то увижу что-то, чего видеть не должен. И, может быть, на этот раз я не смогу отвернуться. Может быть, на этот раз отражение не отпустит меня. Я смотрел на ключ, вертел его в пальцах, и вдруг заметил на его бородке крошечную гравировку. Я поднес ключ к глазам, щурясь в свете кухонной лампы. Там было выцарапано одно слово: «Возвращайся». И я понял, что у меня нет выбора. Лестница звала меня обратно. И на этот раз мне придется спуститься в нее добровольно.

Глава 3. Голос за стеной

Ключ лежал на кухонном столе и, казалось, впитывал в себя свет. Не отражал, как обычный металл, а именно впитывал, поглощал, оставляя вокруг себя едва заметный ореол темноты, который пульсировал в такт моему сердцебиению. Я смотрел на него уже битый час, обхватив ладонями остывшую кружку с недопитым кофе, и пытался понять, что мне делать с этим знанием. Знанием того, что лестница не закончилась. Что она лишь отпустила меня на время, как рыбак отпускает леску, чтобы рыба устала и перестала сопротивляться, прежде чем он потянет ее к берегу. И теперь леска натягивалась снова, медленно, неумолимо, и я чувствовал это натяжение каждой клеткой своего тела.

После того, что случилось в ванной, я не спал уже вторую ночь. Я пробовал — ложился на диван в гостиной, подальше от зеркал, закрывал глаза, заставлял себя дышать ровно и глубоко, но сон не приходил. Вместо него приходили образы: бесконечные лестничные пролеты, двери с чужими номерами, черный дерматин с золотыми цифрами, которые складывались в даты моей жизни, и улыбка моего отражения, разрезающая лицо пополам. Я ворочался, сбивая простыни в жгут, и каждый скрип половиц, каждый шорох за окном заставлял меня вздрагивать и прислушиваться к темноте. Квартира, которая раньше была моей крепостью, моим убежищем от мира, превратилась в чужую территорию, где за каждым углом могло прятаться то, что пришло за мной.

Я заклеил зеркало в ванной старыми газетами, найденными в кладовке. Сначала я хотел просто снять его и выбросить, но что-то меня остановило — какой-то животный страх прикоснуться к раме, к стеклу, к поверхности, которая больше не была пассивным отражателем, а стала дверью. Дверью, через которую на меня смотрели. Я заклеил его газетами в несколько слоев, тщательно, как заклеивают окна перед бомбежкой, и каждый раз, проходя мимо ванной, я видел краем глаза эти газетные страницы с заголовками о прошлогодних выборах и курсах валют, и от этого обыденность происходящего становилась еще более гротескной. Я также занавесил зеркало в прихожей старой простыней, которую нашел в шкафу. Простыня свисала до пола, и когда дул сквозняк из-под входной двери, она слегка колыхалась, как саван, и мне все время казалось, что за ней кто-то стоит. Стоит и ждет, когда я подойду достаточно близко.

На работу я больше не ходил. Я позвонил Валерию Семеновичу и сказал, что заболел — что-то с желудком, кажется, отравление. Мой голос звучал так глухо и измученно, что он поверил без лишних вопросов, только буркнул что-то про необходимость оформить больничный и повесил трубку. Я остался один в квартире, отрезанный от внешнего мира, но не одинокий. Потому что теперь я постоянно чувствовал чье-то присутствие. Не физическое, не то, что можно увидеть или потрогать, а какое-то давящее, подспудное ощущение, что я нахожусь под наблюдением. Как будто стены моей квартиры стали прозрачными для чьего-то взгляда, и этот взгляд следит за каждым моим движением, изучает мои привычки, мои маршруты по комнатам, мои попытки занять себя хоть чем-то, чтобы не сойти с ума от ожидания.