Сергей Патрушев – Лестница без последней ступени (страница 7)

Я отпрянул от двери и быстро вернулся в свою квартиру, захлопнув дверь на все замки. Сердце колотилось где-то в горле. Я понял: Гавриловых больше нет. Может быть, их никогда и не было. А может быть, они стали частью того лабиринта, который теперь прорастал в наш дом, как опухоль, как раковая метастаза, захватывая квартиру за квартирой, подъезд за подъездом. И голоса, которые я слышал за стеной, шли не из их квартиры. Они шли из самой стены. Из пространства между мирами, которое становилось все тоньше.

Я вернулся на кухню, сел за стол и посмотрел на ключ. Теперь я знал, что мне придется это сделать. Придется вернуться на лестницу. Потому что проблема, которую я пытался игнорировать, не исчезала сама собой. Она росла. Она расползалась. И если я ничего не предприму, она поглотит меня целиком, как уже поглотила, возможно, Гавриловых, как поглотила того мужчину с папиросой, как поглотила всех, кто когда-либо открывал не ту дверь. Я не хотел возвращаться. Я боялся до дрожи, до тошноты. Но страх сидеть и ждать, пока голоса за стеной договорятся о моей судьбе, был сильнее. Я должен был действовать.

Я взял ключ, сжал его в ладони так, что грани впились в кожу, и начал готовиться. Я не знал, что именно мне понадобится в лабиринте лестницы, поэтому собирал все, что могло пригодиться. Фонарик. Бутылка воды. Бутерброды, завернутые в фольгу. Перочинный нож, который я когда-то купил в походном магазине и ни разу не использовал. Моток веревки — на случай, если придется спускаться или подниматься по шахтам. Маркер, чтобы оставлять метки. И самое главное — диктофон на телефоне. Потому что если я не вернусь, если исчезну так же, как Гавриловы, как мужчина с папиросой, как все остальные, я хотел, чтобы осталась запись. Чтобы кто-нибудь когда-нибудь нашел ее и узнал, что со мной случилось. Чтобы моя история не исчезла вместе со мной.

Я включил диктофон и начал говорить. Я говорил долго, подробно, описывая все, что произошло со мной с того самого вечера, когда я вошел не в ту дверь. Я рассказал о лестнице, о двери с черным дерматином, о мужчине с папиросой, о зеркалах, об улыбке, которая задерживалась дольше положенного, о голосах за стеной. Я говорил, пока не охрип, а потом сохранил запись и положил телефон на видное место, на кухонный стол. Если я не вернусь, тот, кто войдет в квартиру, найдет его.

На улице снова шел дождь, когда я вышел из квартиры и закрыл за собой дверь. Лестничная клетка встретила меня все той же тишиной, но теперь эта тишина была другой. Она была полна ожидания. Как будто лестница знала, что я возвращаюсь. Как будто она ждала меня. Я сжал ключ в кармане, нащупал его холодный металл и начал спускаться вниз, туда, где, как я знал, находится дверь, которая не должна существовать. Дверь в бесконечный лабиринт, где голоса за стеной станут явью, где отражения перестанут притворяться, где татуировка на моей руке перестанет быть просто картинкой в чужом зеркале.

Когда я проходил мимо лифта, мне показалось, что за его закрытыми дверями кто-то стоит. Кто-то, кто дышит в такт моим шагам. Я не остановился, чтобы проверить. Я просто шел вниз, сжимая ключ, и с каждым шагом воздух становился все более спертым, а свет — все более тусклым. А когда я открыл входную дверь подъезда и вышел на улицу, я увидел, что вместо моего двора, вместо моего автомобиля, вместо мусорных баков и мокрого асфальта передо мной снова расстилается лестничная клетка. Бесконечная. Темная. И на ближайшей двери, обитой черным дерматином, золотыми цифрами был выведен номер «22». Моя квартира. Или ее версия из того мира, где все отражения живут своей жизнью.

Я толкнул дверь. Она подалась с тем самым мягким, ласковым шипением, которое я запомнил в прошлый раз. И я вошел внутрь, уже зная, что голоса за стеной будут ждать меня там. Что они говорили обо мне. Что один из них говорит моим голосом. И что где-то в глубине этого лабиринта находится дверь, которую я должен открыть — или закрыть навсегда. За спиной захлопнулась дверь, отрезая путь назад, и тишина навалилась на меня, плотная, как вода на большой глубине. Но на этот раз я не побежал. Я включил фонарик, направил луч в темноту и пошел вперед. Потому что теперь я знал: страх — это не враг. Страх — это компас. И он указывает туда, куда я должен идти.

Глава 4. Вещи с изнанки

Возвращение на лестницу отличалось от первого раза так же, как отличается осознанный шаг в бездну от случайного падения. В прошлый раз я был жертвой обстоятельств, заблудившимся прохожим, который по рассеянности свернул не туда и угодил в лабиринт, не понимая его правил. Теперь я шел туда добровольно, сжимая в кармане черный ключ и ощущая, как с каждым шагом реальность вокруг меня истончается, как старая ткань, готовая порваться от малейшего прикосновения. Лестница ждала меня. Я чувствовал это по тому, как охотно поддалась дверь, как знакомо пахнуло в лицо сухой библиотечной пылью и сладковатым ароматом увядших цветов, как мягко, почти ласково зашипели петли, закрывая за моей спиной проход в нормальный мир.

Но нормальный мир остался там, за дверью, и я уже не был уверен, что он вообще существовал когда-либо в том виде, в каком я его помнил. После голосов за стеной, после улыбки в зеркале, после визита того, кто говорил моим голосом и пытался открыть мою дверь, грань между реальностью и кошмаром стала такой тонкой, что я уже не мог определить, где заканчивается одно и начинается другое. Может быть, этой грани никогда и не было. Может быть, лестница всегда была здесь, прямо под поверхностью обыденности, как подземная река, и только ждала момента, когда я оступлюсь и провалюсь в нее.

Я стоял на лестничной клетке, которая выглядела точь-в-точь как та, из которой я только что вышел — и все же отличалась в деталях, которые мой мозг, натренированный за последние дни замечать аномалии, фиксировал автоматически. Ступени были те же, но выщербины на них располагались в другом порядке. Перила были того же коричневого цвета, но лак облупился не там, где я привык. Стены были выкрашены в тот же ядовито-зеленый, «фисташковый» цвет, но оттенок был чуть темнее, чуть насыщеннее, как будто краска еще не успела выцвести. Я провел по стене ладонью и почувствовал, что она теплая. Не холодная, как бетон, а теплая, почти живая, как кожа спящего животного. Я отдернул руку и вытер ладонь о штаны, хотя на ней ничего не осталось — ни пыли, ни краски, ни следов.

Дверь с номером «22», обитая черным дерматином, была приоткрыта — та самая дверь, которая в прошлый раз не поддалась моему ключу, та самая, за которой, как я предполагал, находилась зеркальная версия моей квартиры. Теперь она стояла нараспашку, и из щели лился тусклый, желтоватый свет, тот самый, который я уже научился ненавидеть. Я толкнул дверь и вошел, не зная, что увижу внутри, но готовый ко всему — по крайней мере, мне так казалось. Я ошибался. К тому, что я увидел, невозможно было подготовиться.

Квартира была моей. И в то же время она была чужой, как лицо на старой фотографии, в котором узнаешь черты, но не узнаешь выражения. Планировка та же: коридор, уходящий вглубь, дверь в ванную слева, кухня прямо, гостиная справа. Та же мебель — мой диван, мой книжный шкаф, мой обеденный стол, купленный в «Икее» три года назад и собранный криво, так что одна ножка была короче других и под нее приходилось подкладывать сложенную салфетку. Но все это было не совсем моим. Как будто кто-то воссоздал мою квартиру по описанию, по памяти, но перепутал детали. Обои в гостиной были того же рисунка — бежевые с бледно-голубыми цветами, — но цветы смотрели не вверх, как в моей настоящей квартире, а вниз. Книги в шкафу стояли в том же порядке, но корешки были наоборот, так что названия читались справа налево. На кухонном столе стояла моя кружка с бергамотом, но чай в ней был еще горячим, хотя я не заваривал его здесь. И пар от него поднимался не вверх, а стелился по столу, как туман, и медленно сползал на пол.

Я прошел по квартире, заглядывая в каждую комнату, и чувство чужого присутствия становилось все сильнее. Это была не та чуждость, которую испытываешь в чужом доме, где все вещи принадлежат незнакомым людям. Это было что-то более тонкое, более жуткое. Как будто мои собственные вещи сговорились против меня. Как будто они помнили что-то, чего не помнил я. Как будто у них была своя жизнь, своя история, и в этой истории я был не хозяином, а гостем. Нежеланным гостем, который вторгся в чей-то давно устоявшийся порядок.

В спальне я остановился. Кровать была застелена тем же постельным бельем, что и у меня дома — серым, с белой полоской. Подушка лежала ровно, одеяло было натянуто без единой складки, как в гостинице. Я никогда не заправлял постель так аккуратно. Я вообще редко ее заправлял, сбрасывая одеяло утром и оставляя его лежать бесформенной кучей до вечера. А здесь все было идеально, стерильно, как в музее быта одинокого мужчины начала двадцать первого века. Я подошел к кровати, сам не зная зачем, и взялся за край одеяла. Ткань была холодной на ощупь, как будто ее только что достали из морозильника. Я откинул одеяло, и то, что я увидел, заставило меня отшатнуться назад, ударившись плечом о дверной косяк.