Сергей Патрушев – Лестница без последней ступени (страница 6)

Первые два дня я пытался вести нормальную жизнь. Я готовил еду, хотя аппетита не было совершенно. Я включал телевизор, но не мог сосредоточиться на том, что показывали — голоса ведущих сливались в монотонный гул, лица расплывались в цветные пятна. Я пытался читать книгу, но перечитывал одно и то же предложение по десять раз, потому что мысли уносились далеко, в лабиринт лестницы, и слова не имели смысла. Я бродил по квартире, как зверь в клетке, от окна к двери, от двери к кухне, от кухни к спальне, и с каждым кругом стены становились все теснее, а потолок — ниже. Мир сжимался до размеров моей двушки, и в этом сжатом мире начинало происходить что-то, чему я не мог найти объяснения.

Это началось на третью ночь. Я лежал на диване в гостиной, укутавшись в плед, и смотрел в потолок, считая трещины на побелке. Где-то вдалеке, за окном, проехала машина, шелестя шинами по мокрому асфальту. За стеной, у соседей справа, Гавриловых, было тихо — необычно тихо, учитывая, что у них трое детей и вечно включенный телевизор. Но я уже привык к этой тишине, к тому, что звуки из соседних квартир стали какими-то приглушенными, далекими, как будто между нами проложили слой ваты. Я почти задремал, проваливаясь в то сумеречное состояние между сном и бодрствованием, где мысли теряют четкость и превращаются в образы, когда услышал это.

Голос. Тихий, приглушенный, но отчетливый. Он доносился из стены, к которой был придвинут диван, — из той самой стены, что отделяла мою гостиную от квартиры Гавриловых. Сначала я подумал, что это телевизор — наверное, они включили его очень тихо, и звук просачивается сквозь бетон. Но уже через несколько секунд я понял, что ошибаюсь. Это был не телевизор. Телевизор не делает пауз, не меняет интонаций в зависимости от смысла, не звучит так, словно кто-то ведет беседу. А это была именно беседа. Два голоса, может быть, три, они переплетались, перебивали друг друга, замолкали, словно обдумывая услышанное, и снова начинали говорить. Я не мог разобрать слов — звук был слишком тихим, слишком далеким, но я мог различить ритм, рисунок разговора. Это были не помехи, не шум труб, не скрип половиц. Это были голоса.

Я сел на диване, сбросил плед и прислушался, затаив дыхание. Сердце снова заколотилось где-то в горле, как тогда, на лестнице. Я приложил ухо к холодной стене и замер. Бетон был шершавым на ощупь, от него тянуло холодом, и этот холод, казалось, проникал прямо в мозг, в мысли. Голоса стали чуть громче, чуть ближе, но слов я по-прежнему разобрать не мог — только интонации, только музыка речи. Один голос был низким, с хрипотцой, и говорил он медленно, весомо, как говорят люди, привыкшие, чтобы их слушали. Второй был выше, тоньше, он то взлетал до визгливых нот, то опускался до шепота. А иногда мне казалось, что есть еще и третий — совсем тихий, почти неразличимый, который звучал как эхо первых двух, как тень голоса. Они говорили о чем-то, обсуждали что-то, и в их речи чувствовалась некая регулярность, ритмичность, словно они повторяли один и тот же ритуал каждую ночь.

Я отлепился от стены, потер ухо, которое занемело от холода, и попытался рассуждать здраво. Гавриловы. У них гости. Или они сами разговаривают — муж с женой, может быть, спорят о чем-то. Да, точно, они часто спорили, я слышал их крики раньше, хотя эти крики были громкими, эмоциональными, полными бытовых претензий. А это — другое. Это был не спор. Это был разговор — размеренный, почти деловой, с какими-то интонациями, которые я не мог идентифицировать. В нем не было злости, не было усталости, не было ничего, что обычно присутствует в ночных разговорах уставших родителей троих детей. В нем было что-то чуждое. Что-то, от чего у меня по спине побежали мурашки, хотя я еще не понимал почему.

Я снова прижался ухом к стене, на этот раз сильнее, до боли в скуле, и попытался разобрать хоть слово. Голоса продолжали свой странный диалог, и мне вдруг показалось, что я различаю отдельные слоги, обрывки фраз. «...пришел...» — произнес низкий голос, и это слово упало в тишину, как камень в воду. «...поздно...» — отозвался высокий, и в этом слове мне почудилась насмешка. Я затаил дыхание, прижался еще сильнее, так, что бетон начал царапать кожу на виске. И тогда я услышал фразу, которая заставила мою кровь застыть. Низкий голос произнес ее медленно, четко, словно специально для меня: «Он слушает. Прямо сейчас. Он прижался ухом к стене и думает, что это соседи».

Я отшатнулся от стены, как будто она обожгла меня. В висках застучала кровь, дыхание перехватило, и я сидел на диване, глядя на эту стену широко раскрытыми глазами, не в силах пошевелиться. Голос только что сказал обо мне. Он описал то, что я делал, прямо сейчас, в этот самый момент. «Он слушает. Он думает, что это соседи». Это не могло быть совпадением. Это не могло быть случайной фразой, донесшейся из чужой квартиры. Это было обо мне. Для меня. Это было послание, адресованное непосредственно мне, и оно означало, что те, кто говорил за стеной, знали, что я их слышу. Знали, где я нахожусь, что делаю, о чем думаю. Они видели меня так же ясно, как я видел свое отражение в зеркале. Может быть, даже яснее.

Я сидел в полной тишине, парализованный страхом, и слушал. Голоса за стеной продолжали свой разговор, но теперь они стали тише, как будто говорившие отодвинулись от стены или понизили голоса до едва различимого шепота. Я снова потянулся к стене, преодолевая ужас, преодолевая инстинктивное желание бежать из этой комнаты, из этой квартиры, из этого дома, и приложил ухо к холодному бетону. Шепот был теперь совсем тихим, и мне приходилось напрягать слух до предела, чтобы разобрать хоть что-то. И я разобрал. Высокий голос, тот, что говорил с насмешкой, произнес: «Он вернулся с лестницы, но лестница не вернула его до конца. Она оставила себе кусочек. И теперь этот кусочек хочет обратно».

Низкий голос что-то ответил, но я не разобрал слов — только интонацию, мрачную, соглашающуюся. А потом оба голоса замолчали, и в наступившей тишине я услышал третий голос. Тот самый, тихий, похожий на эхо. Он произнес одно-единственное слово, и от этого слова у меня внутри все оборвалось, потому что этот третий голос был моим. Моим собственным голосом. Он сказал: «Артем». Просто мое имя. Но то, как он его произнес — с какой-то жуткой, интимной лаской, с какой-то голодной нежностью, — заставило меня вскочить с дивана и отбежать в другой конец комнаты. Я стоял, прижавшись спиной к противоположной стене, и смотрел на ту стену, из-за которой доносились голоса, и мне казалось, что она сейчас пойдет трещинами, расколется, и из нее выйдут те, кто там говорил. И один из них будет мной.

Тишина. Голоса замолкли. Я стоял и ждал, сам не зная чего — продолжения разговора, стука в дверь, скрежета когтей по бетону. Но ничего не происходило. Только холодильник гудел на кухне, да капли дождя барабанили по подоконнику. Я медленно, шаг за шагом, подошел к выключателю и зажег свет — яркий, беспощадный, разгоняющий тени. Комната была пуста. Стена была цела. Никаких трещин, никаких следов. Обычная стена, оклеенная старыми обоями в цветочек, которые я собирался переклеить еще год назад. Я подошел к ней и осторожно, кончиками пальцев, потрогал поверхность. Холодная. Твердая. Реальная. Но то, что я слышал, тоже было реальным. Я знал это. Я больше не мог списывать происходящее на усталость или галлюцинации. Слишком много совпадений. Слишком много деталей. Лестница оставила во мне след, и теперь по этому следу ко мне тянулись разные сущности, разные голоса, разные отражения. Они обсуждали меня за стеной, как врачи обсуждают пациента, как хищники обсуждают добычу. И один из этих голосов был моим.

Я не спал всю оставшуюся ночь. Я сидел на кухне с ключом в руке и прислушивался к звукам квартиры. Голоса больше не возвращались, но тишина теперь была хуже любых звуков. Потому что в этой тишине я слышал свои собственные мысли, и они звучали чужими. Как будто кто-то вложил их в мою голову извне. «Ты должен вернуться». «Ты должен открыть дверь». «Ты должен впустить нас». Я тряс головой, пытаясь избавиться от этих мыслей, но они возвращались снова и снова, как навязчивый мотив, как заезженная пластинка. И с каждым часом мне было все труднее отделять свои собственные мысли от тех, что нашептывал кто-то другой.

Утром я решился на то, чего боялся больше всего. Я вышел на лестничную клетку. Мне нужно было проверить квартиру Гавриловых. Мне нужно было убедиться, что за стеной действительно живут обычные люди, а не то, о чем говорили голоса. Я оделся, обулся, взял ключи и вышел, оставив свою дверь приоткрытой. В подъезде было тихо, как и все эти дни. Я подошел к соседской двери, той самой, с номером «5», и прислушался. Ни звука. Я постучал — сначала тихо, потом громче. Тишина. Я постучал еще раз, уже кулаком. Никто не открыл. Тогда я, преодолевая страх, присел и заглянул в замочную скважину. Внутри было темно, но не той темнотой, что бывает в квартире, где просто не горит свет. Это была другая темнота — глубокая, вязкая, почти осязаемая. И в этой темноте что-то двигалось. Что-то, что издавало тот самый тихий, влажный звук, который я слышал за дверью с черным дерматином.