Сергей Патрушев – Лестница без последней ступени (страница 4)

Утро наступило, но память не стерло. Я проснулся от собственного крика, хотя не помнил, что именно мне снилось — только ощущение бесконечной лестницы, уходящей в темноту, и чьего-то дыхания за дверью. Солнце светило в окно, на часах было восемь пятнадцать, и мир за окном выглядел до отвращения обыденным: сосед выгуливал собаку, дворник мел тротуар, где-то гудела машина. Я заставил себя встать, сварить кофе, одеться. Жизнь продолжалась, и у меня не было выбора, кроме как продолжать ее вместе с ней. Работа не ждала, счета не ждали, начальник не ждал. Я поехал в офис, провел там стандартный, скучный день, заполняя таблицы и отвечая на письма, и к вечеру почти убедил себя, что вчерашний эпизод был нервным срывом, спровоцированным переутомлением. Я даже рассказал коллеге, Павлу, с которым мы иногда ходили на обед, что мне приснился дурацкий сон про бесконечный подъезд. Мы посмеялись. Павел сказал, что мне нужно в отпуск. Я согласился.

Но когда я вернулся домой — на этот раз внимательно глядя на номер дома, на дверь, на каждую ступеньку лестницы, — случилось то, что разрушило мою хрупкую, построенную за день конструкцию самоуспокоения. Я вошел в ванную, чтобы помыть руки перед ужином, и краем глаза заметил движение в зеркале. Это была секунда, доля секунды, почти неуловимый сбой в реальности. Я повернул голову к зеркалу, но увидел лишь себя — обычного, уставшего, с каплей воды на подбородке. Я улыбнулся своему отражению, чтобы проверить, не показалось ли мне. Отражение улыбнулось в ответ. Но уголки его губ задержались в этом движении на какую-то микроскопическую долю секунды дольше, чем следовало. Мои собственные мышцы лица уже расслабились, мои губы уже вернулись в нейтральное положение, а отражение еще продолжало улыбаться. Улыбка была моей — та же форма губ, та же небольшая асимметрия, появившаяся после того, как в детстве я упал с велосипеда и рассек верхнюю губу. Но она длилась дольше. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я это заметил.

Я замер, глядя в зеркало широко раскрытыми глазами. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро и гулко, как после бега. Я поднес руку к лицу, пощупал свои губы, словно хотел убедиться, что они действительно не улыбаются. Отражение повторило мой жест с идеальной точностью. Я оскалился, как зверь, проверяя реакцию. Отражение оскалилось в ответ. Я расслабил лицо. Отражение расслабилось. Все было нормально. Все было синхронно. Я стоял так, наверное, минуты три, строя гримасы и наблюдая за отражением, пока не почувствовал себя полным идиотом и не заставил себя отойти от зеркала. Я сказал себе, что это была игра света, что старая лампа над зеркалом мигает и создает оптическую иллюзию, что усталость накладывается на стресс и дает такой эффект. Я почти поверил в это. Почти.

На следующий день я купил новую лампу и вкрутил ее в ванной. Свет стал ярче, белее, безжалостнее. Теперь мое лицо в зеркале было видно во всех подробностях: каждая пора, каждая морщинка, каждый изъян. Я смотрел на себя долго, пристально, изучая, как незнакомца. И снова заметил это — уже не краем глаза, а прямым взглядом, когда я просто стоял и чистил зубы. Я наклонился к раковине, чтобы сплюнуть пасту, а когда выпрямился, мое отражение уже стояло прямо, хотя я еще только начинал разгибать спину. Оно опередило меня. Буквально на долю секунды, но опередило. Я застыл с зубной щеткой во рту, глядя в зеркало, и мое отражение смотрело на меня в ответ с тем же выражением ужаса в глазах. Но в его ужасе, в его расширенных зрачках, мне почудилось что-то еще. Какой-то интерес. Какое-то любопытство, которого не было в моих собственных глазах. Или мне это просто казалось? Где заканчивалась моя паранойя и начиналась реальность, я уже не мог определить.

Я начал избегать зеркал. Это оказалось сложнее, чем я думал. Зеркала повсюду: в ванной, в прихожей, в лифте на работе, в витринах магазинов, в тонированных стеклах автомобилей. Я ловил свое отражение повсюду, и каждый раз, когда я его ловил, мне казалось, что оно ведет себя чуть-чуть иначе, чем должно. Иногда оно моргало не в такт со мной. Иногда, как мне казалось, оно чуть-чуть поворачивало голову, когда я не смотрел прямо, но я не мог этого доказать, потому что каждый раз, когда я резко оборачивался, оно успевало вернуться в нормальное положение. Это превратилось в параноидальную игру: я пытался застать свое отражение врасплох, а оно, казалось, знало правила этой игры и всегда оказывалось на шаг впереди.

Однажды утром, собираясь на работу, я стоял перед зеркалом в прихожей и завязывал галстук. Я не смотрел прямо в зеркало, сосредоточившись на узле, но в какой-то момент поднял глаза и увидел, что мое отражение не завязывает галстук. Оно просто стояло, опустив руки, и смотрело на меня. Смотрело с легкой, едва заметной улыбкой, той самой, с задержкой, которую я заметил в первый день. Я замер, и мои пальцы, сжимавшие галстук, побелели от напряжения. Отражение не двигалось. Оно просто стояло и улыбалось. Я медленно поднял руку. Отражение не повторило движение. Оно продолжало стоять, опустив руки, и улыбка на его лице становилась все шире. Не быстрее, но шире — уголки губ ползли к ушам медленно, плавно, как будто кто-то растягивал резиновую маску. Это была моя улыбка, но доведенная до гротеска, до карикатуры, до того предела, за которым она переставала быть улыбкой и становилась чем-то совершенно иным — оскалом, гримасой, пародией на человеческую мимику.

Я отшатнулся назад, ударившись спиной о стену прихожей, и зеркало качнулось на стене. В этот момент отражение снова стало синхронным: оно тоже отшатнулось, его спина уперлась в стену зеркального коридора. Но улыбка осталась. Она не исчезла. Она застыла на его лице, и я, глядя на него, чувствовал, как мои собственные губы невольно растягиваются в ответ, хотя я не хотел улыбаться. Я не хотел. Я пытался сохранить нейтральное выражение, но мышцы лица не слушались, они подрагивали, как будто кто-то дергал за невидимые нити. Я закрыл лицо руками, чтобы не видеть этого, и стоял так долго, дыша рвано и часто, как загнанный зверь. Когда я наконец убрал руки и посмотрел в зеркало, отражение было нормальным. Улыбка исчезла. Оно смотрело на меня с тем же испугом, который я чувствовал внутри. Но я уже не верил ему. Я не верил себе.

В тот день я опоздал на работу. Я сидел в офисе, тупо глядя в монитор, и не мог сосредоточиться ни на одной задаче. Мысли крутились вокруг зеркала, вокруг улыбки, вокруг того, что я видел — или мне казалось, что видел. Я понимал, что нахожусь на грани. Что еще немного, и я либо пойду к психиатру, либо начну крушить все зеркала в доме. Но хуже всего было то, что я не знал, что пугает меня больше: возможность того, что я схожу с ума, или возможность того, что я абсолютно здоров, и то, что происходит в зеркалах, — реально. Если я сумасшедший, то это всего лишь болезнь, химический дисбаланс, который можно вылечить таблетками. Но если я в своем уме, тогда то, что смотрит на меня из зеркала, — это не я. И оно улыбается. И его улыбка становится шире с каждым днем.

Я решил провести эксперимент. В обеденный перерыв я спустился в туалет на первом этаже бизнес-центра, где было большое, во всю стену, зеркало над раковинами. Я дождался, пока все выйдут, и встал прямо перед ним. Я смотрел в глаза своему отражению и пытался понять, что в них изменилось. Это были мои глаза — серо-голубые, с легкой желтизной вокруг зрачков, унаследованной от отца. Но взгляд был другой. Не мой. Я не мог объяснить, в чем разница, но я ее чувствовал. Так чувствуешь чужое присутствие в пустой комнате, даже не видя никого. Мое отражение смотрело на меня так, как смотрят на интересного собеседника — с вниманием, с терпением, с легкой насмешкой в глубине зрачков. Я поднес руку к стеклу. Отражение поднесло руку. Я коснулся холодной поверхности ладонью. Отражение коснулось ладонью с той стороны. Я посмотрел на его ладонь и увидел то, что заставило мою кровь застыть в жилах. На тыльной стороне ладони моего отражения, чуть ниже костяшек указательного и среднего пальцев, была татуировка. Маленький, черный ключ. Тот самый ключ, который лежал сейчас в кармане моих брюк — ключ из черненого металла, который я нашел у себя после выхода с той проклятой лестницы. Я перевернул свою ладонь. На моей коже не было ничего. Никакой татуировки. Чистая кожа. Я снова посмотрел в зеркало. Отражение улыбалось. И теперь его улыбка была не просто широкой — она была торжествующей.

Я отпрянул от зеркала, как будто оно обожгло меня. Сердце колотилось так, что его удары отдавались в ушах. Я хотел бежать, но ноги не слушались. Я стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край раковины, и смотрел на свое отражение, которое больше не притворялось мной. Оно улыбалось своей собственной улыбкой, не имевшей ко мне никакого отношения. И в этой улыбке было знание. Знание того, о чем я только догадывался. Лестница не отпустила меня. Она оставила во мне что-то — или забрала что-то, а взамен поселила это. То, что смотрело на меня из зеркала, пришло оттуда, из бесконечного лабиринта дверей и пролетов, и теперь оно обживалось в моем отражении, как паразит в теле хозяина, постепенно подчиняя его своей воле.