Сергей Патрушев – Лестница без последней ступени (страница 3)
— Где я? — выдохнул я, все еще пытаясь отдышаться. — Что это за место? Как отсюда выйти?
Мужчина затянулся, выпустил струйку дыма, которая в желтом свете лампы казалась осязаемой, почти твердой, и неторопливо ответил:
— Место как место. Лестница. А ты как сюда попал-то?
— Я не знаю. Я шел домой, в свой подъезд, и… ошибся дверью.
— Не та дверь, значит, — он хмыкнул и покачал головой. — Это бывает. Бывает, что и не та дверь открывается. Особенно когда думаешь о чем-то, а ноги сами несут. Ты в своих мыслях заблудился, браток, а двери это чувствуют. Они как голодные собаки: чуют неуверенность и открываются.
Я смотрел на него и не знал, что сказать. Его слова были бессмысленны, но в то же время в них звучала какая-то жуткая, извращенная логика. Я действительно был рассеян, действительно думал о работе, о начальнике, о сокращении, и ноги несли меня сами. Я не смотрел на дверь, когда входил. Я просто толкнул ее и вошел. И она впустила меня.
— Как мне вернуться? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо.
— Вернуться? — он снова затянулся, и в тишине я услышал, как тлеет табак. — А ты уверен, что хочешь вернуться? Может, тебе там, — он мотнул головой вверх, в темноту лестничного пролета, — лучше будет?
— Я хочу домой. В свою квартиру. К своим вещам. К своей жизни.
— Своя жизнь… — он вздохнул и бросил окурок на пол, растоптал его носком ботинка. — У каждого здесь своя жизнь. Вот, видишь дверь? — он указал на дверь с номером «42», ту самую, с латунной табличкой. — Это моя. И я в нее сейчас зайду, потому что у меня там свои дела. А ты ищи свою. Если найдешь — значит, повезло. Если нет — значит, не судьба.
— Подождите! — я схватил его за рукав, чувствуя, как по моей ладони пробегает холод от его пальто. — Вы знаете, как отсюда выйти? Вы же здесь ходите, вы живете здесь. Вы должны знать.
Мужчина повернулся ко мне, и его взгляд стал жестким, почти враждебным.
— Я ничего тебе не должен, — отрезал он. — И запомни: здесь никто никому ничего не должен. Здесь каждый сам за себя. И единственный совет, который я могу тебе дать — уходи, пока петляешь. Пока лестница не запомнила твой шаг, пока двери не выучили твое дыхание. А то затянет. Станешь таким же, как я. Или как другие.
Он достал из кармана длинный черный ключ, вставил в скважину двери номер «42» и повернул. Замок щелкнул так гулко, что звук разнесся по всему подъезду. Дверь открылась, и оттуда пахнуло холодом, сырой землей и почему-то яблоками — свежими, осенними, как из бабушкиного сада. Мужчина шагнул в проем и, не оборачиваясь, бросил через плечо:
— Если увидишь дверь с глазом — не смотри в него. И никогда не стучись туда, откуда не отвечают. Запомнил?
Дверь захлопнулась, и я снова остался один. Я стоял на площадке, глядя на латунную табличку с номером «42», и чувствовал, как дрожат колени и как холодный пот стекает по спине. Его слова крутились в голове: «Уходи, пока петляешь. Пока лестница не запомнила твой шаг». Петляешь — значит, еще не застрял. Еще есть шанс. Я должен был продолжать искать.
Я шел еще долго. Часы на руке не шли, но мое тело чувствовало усталость, и я понимал, что нахожусь здесь уже несколько часов. Я видел двери, которые вели в пустоту — я открывал их и видел только черноту, без пола, без стен, без ничего. Я видел двери, за которыми шли бесконечные коридоры, уводящие в темноту. Я видел дверь, на которой было написано «Выход», но когда я открыл ее, за ней оказалась кирпичная стена. Я слышал шаги за спиной, но сколько ни оборачивался, никого не видел — только тени, скользящие за границей зрения. Я слышал, как где-то плачет ребенок, как кто-то смеется, как тикают часы, как капает вода. И чем дальше я заходил, тем более сюрреалистичным становилось это место. В одном пролете я увидел ступени, ведущие вверх, но прибитые к потолку, вверх ногами. В другом — дверь, висящую в воздухе, без стены, без косяка, просто дверь, парящую над лестницей. Я потрогал ее — она была настоящей, деревянной, холодной, и ручка поворачивалась, но я не рискнул открыть. Кто знает, куда она вела и можно ли было вернуться.
Я начал замечать закономерности, по крайней мере, пытался. Я заметил, что двери с золотыми цифрами всегда заперты, а двери с номерами, написанными мелом, иногда открываются. Я заметил, что на площадках, где горел яркий свет, пахло лучше, а где свет был тусклым, красноватым — там пахло тлением и чем-то кислым. Я заметил, что лестница иногда делает повороты, которых не должно быть в прямых пролетах, и что иногда она сужается до ширины плеч, а иногда расширяется, превращаясь в холл с колоннами. Один раз я вышел в огромное пространство, похожее на вестибюль гостиницы: мраморный пол, стойка портье, ключи на доске, но никого за стойкой, и лифт с открытыми дверями, из которого лился мертвенный, зеленоватый свет. Я не рискнул войти в лифт. Я знал, что лифты в таких местах ведут только вниз, и никогда — наверх.
В какой-то момент, когда я уже почти потерял надежду и готов был сесть на ступени и ждать, пока голод или жажда не сделают свое дело, я увидел свет. Не желтый, не красный, не белый, а обычный, голубоватый свет уличного фонаря, пробивающийся через мутное стекло двери, которая была точь-в-точь как дверь моего подъезда. Я узнал ее по царапине на косяке, по облупившейся краске, по куску картона, приклеенного скотчем: «Уважаемые жильцы, сдаем показания счетчиков до 25-го». Я подошел, ожидая, что она будет заперта, как и в прошлый раз, но, к моему удивлению, ручка поддалась. Легко, плавно, как будто дверь ждала меня. Я толкнул ее и вышел на улицу, в холодный октябрьский воздух, пропитанный влагой и запахом прелых листьев. Дверь за мной захлопнулась с мягким, почти ласковым шипением.
Я стоял во дворе своего дома. Мой автомобиль был на месте, притертый к мусорным бакам. Фонари горели. В окнах светились желтые квадраты. Все было как прежде. Кроме того, что я вышел из подъезда номер три, а жил в подъезде номер один. И кроме того, что в кармане моей куртки, который был пуст, когда я входил, теперь лежал маленький, холодный ключ из черненого металла, с замысловатой бородкой, точно такой же, каким тот мужчина открывал дверь под номером сорок два. Я смотрел на него, вертел в пальцах, и где-то глубоко, в подвале подсознания, мне слышался далекий, довольный смех, доносившийся из вентиляционной решетки у моих ног. А на ладони, которой я держался за перила, остался след — тонкая, едва заметная царапина, как будто кто-то коснулся меня острым когтем, пока я бежал. Я вошел в свой настоящий подъезд, уже зная, что ничего не кончилось, что лестница запомнила мой шаг, что двери выучили мое дыхание. И где-то наверху, этажом выше, мне почудился тихий звук открываемого замка.
Глава 2. Отражение улыбается шире
Возвращение в нормальный мир оказалось обманчивым, как мираж над асфальтом в жаркий полдень. Первые несколько часов после того, как я вышел из подъезда номер три, я пытался убедить себя в том, что ничего не случилось. Что это была галлюцинация, порожденная усталостью, стрессом, голодом, магнитными бурями, чем угодно — список рациональных объяснений, который я мысленно прокручивал в голове, пока поднимался по настоящей лестнице в свою настоящую квартиру, был длинным и убедительным. Я сам себя уговаривал, как уговаривают испуганного ребенка: это просто сон, просто тень, просто показалось. Я открыл дверь своим ключом, который на этот раз подошел идеально, вошел в прихожую, заперся на все замки, бросил пакет с продуктами на пол, даже не заметив, что апельсины, упавшие в лужу, испачкали бумаги в папке, и прошел на кухню, где зажег свет и долго стоял, прижавшись спиной к холодильнику и чувствуя его успокаивающую, ровную вибрацию.
Квартира была на месте. Все вещи — мои, родные, знакомые до последней царапины. Кружка с бергамотом, которую я так и не заварил, стояла на столе и молча укоряла меня за то, что я не успел выпить чай перед уходом. На подоконнике лежала книга, заложенная старым автобусным билетом. В ванной капал кран — тот самый, который я уже месяц собирался починить. Все это было доказательством реальности, якорем, удерживающим меня в здравом рассудке. Я прошел по всем комнатам, зажигая свет, заглянул в шкафы, даже под кровать, словно ожидая найти там что-то чужеродное, но квартира была чиста. Она была моей. Она была нормальной. И это нормальное настолько контрастировало с тем, что я пережил, что я почти готов был поверить в какую-то форму временного помешательства.
Я принял горячий душ, стоя под струями воды до тех пор, пока кожа не покраснела и не начала саднить, а зеркало в ванной не запотело настолько, что превратилось в мутное белое пятно. Я специально не смотрел в него, пока мылился и смывал с себя холодный пот и липкое ощущение чужого присутствия. Только когда вода была выключена, а полотенце обернуто вокруг пояса, я решился протереть зеркало рукой, чтобы увидеть свое лицо. Из отражения на меня смотрел усталый мужчина тридцати двух лет с покрасневшими глазами и щетиной, которую следовало бы сбрить еще позавчера. Это был я. Самый обычный я. Никаких изменений, никаких чужих черт. Я выдохнул, сам того не замечая, что задерживал дыхание, и пошел спать, надеясь, что утро сотрет из памяти этот кошмар, как стирает все ночные страхи.