Сергей Патрушев – Лестница без последней ступени (страница 2)

Я поднялся на четвертый этаж, где находилась моя квартира, двадцать вторая. И тут меня ждал первый настоящий удар. Дверь моей квартиры была обита черным дерматином. Не коричневым, как всегда, а черным, блестящим, с золотыми шляпками гвоздиков, и номер «22» был выведен золотой краской от руки, кривовато, но старательно, с завитушками на хвостиках двоек. У меня такой двери не было. У меня была обычная деревянная дверь, обитая коричневым кожзаменителем, который местами протерся, и номер был не нарисован, а выложен латунными цифрами, которые я лично прибивал два года назад. Я стоял и смотрел на эту чужую, незнакомую дверь, и холод медленно полз по моему позвоночнику, как ртуть в термометре.

Я достал ключи. Связка была та же: два ключа от квартиры, один от почтового ящика, брелок в виде Эйфелевой башни, привезенный другом из Парижа. Я вставил ключ в скважину, заранее зная, что он не подойдет. Так и вышло. Ключ не поворачивался, как будто скважина была заполнена чем-то твердым. Я вытащил его, попробовал второй ключ. То же самое. Дверь не была моей. Квартира за ней — тоже. Я отступил на шаг, чувствуя, как к горлу подступает паника, липкая, удушливая, как комок ваты, застрявший в гортани. Я задышал глубоко, пытаясь успокоиться. «Так, спокойно, Артем, — сказал я себе, и голос в этой тишине прозвучал чуждо, как будто говорил кто-то другой. — Ты просто ошибся подъездом. Зашел не в тот дом. Бывает».

Я развернулся и пошел вниз, намереваясь выйти на улицу, посмотреть на номер дома, сориентироваться и найти свой настоящий подъезд. Я спускался уверенно, быстро, перепрыгивая через ступеньку. Третий этаж. Второй. Первый. Я толкнул дверь тамбура, ожидая снова увидеть улицу, но за дверью оказалась очередная лестничная клетка. Точно такая же, как та, из которой я только что вышел. Те же зеленые стены, те же деревянные перила, та же идеально вымытая плитка. Я замер. Этого не могло быть. Я спустился на три этажа, а оказался снова на лестничной клетке. Я оглянулся: за спиной была дверь с номером «22», та самая, с черным дерматином и золотыми цифрами. Я спустился на этаж ниже — и снова та же дверь. И еще на этаж ниже — та же дверь. Словно лестница зациклилась, превратилась в бесконечную петлю, где каждый новый уровень был точной копией предыдущего.

Вот тогда страх накрыл меня по-настоящему. Не тот легкий, щекочущий страх, который испытываешь при просмотре фильма ужасов, а животный, первобытный ужас, от которого пересыхает во рту и слабеют ноги. Я бежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки, цепляясь за перила, обдирая ладони о шершавое дерево. Грохот моих шагов разносился по подъезду, но звук был какой-то неживой, поглощаемый стенами, не дающий эха. Я бежал, а лестница все не кончалась. Она уходила вниз бесконечно, как в кошмарном сне, и на каждой площадке меня встречала все та же дверь с черным дерматином и золотыми цифрами. Иногда мне казалось, что я вижу, как цифры меняются, но я не мог заставить себя остановиться и проверить. Я просто бежал, пока легкие не начали гореть, а в боку не закололо острой болью.

Сколько это продолжалось, я не знаю. Время в этом месте, казалось, подчинялось другим законам. Мои часы на руке остановились, стрелки застыли на десяти пятнадцати, и я не мог понять, прошло ли пятнадцать минут, или час, или целая ночь. В конце концов я выдохся и остановился, привалившись спиной к стене и хватая ртом спертый воздух. Пот заливал глаза, руки дрожали, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь подъезд. Я закрыл глаза и попытался думать. Рационально, логично, как учили на тренингах по стрессоустойчивости, на которые нас гоняли в прошлом году. У любой проблемы есть решение. У любого лабиринта есть выход. Нужно только успокоиться и найти закономерность.

Я открыл глаза и начал изучать пространство вокруг себя. Я находился на очередной площадке, точной копии всех предыдущих. Но теперь, когда паника немного отступила, я заметил то, чего не видел раньше. Двери квартир были разные. Не все обита черным дерматином. На некоторых этажах я видел двери, выкрашенные белой краской, другие — с глазками, третьи — с навесными замками. Номера тоже различались: где-то «22», где-то «16», где-то «3», а один раз я прошел мимо двери с номером «404», написанным мелом, как будто это был не номер квартиры, а код ошибки. Я понял: это не один подъезд. Это сотни, тысячи подъездов, сшитых вместе в одну бесконечную лестницу. Куски разных домов, разных городов, может быть, разных времен, соединенные в чудовищный конгломерат, где пространство потеряло свою линейность.

Я пошел вверх. Не знаю почему, но мне показалось, что выход там. Или, может быть, я просто не мог больше видеть эти бесконечно повторяющиеся этажи и нуждался в перемене декораций. Я поднимался медленно, считая ступеньки и заглядывая в каждую дверь, мимо которой проходил. Большинство были заперты, но некоторые — приоткрыты, и из щелей сочился свет. Разный свет: где-то теплый, живой, как от свечи, где-то мертвенно-белый, как в больнице, а где-то — кроваво-красный, пульсирующий, от которого к горлу подкатывала тошнота. Из одной двери доносился детский смех, но такой искусственный, такой механический, что я ускорил шаг, чтобы не слышать его. Из другой — пахло жареным мясом, и это было бы почти нормально, если бы не металлический привкус в этом запахе, от которого рот наполнялся слюной, а желудок сжимался в спазме.

На одной из площадок я увидел дверь, которая была приоткрыта чуть шире других. Из нее лился мягкий, золотистый свет, и слышалась музыка — старая, заезженная пластинка с какой-то довоенной мелодией, которую крутили на граммофоне. Я замедлил шаг, заглянул в щель и увидел комнату, обставленную старинной мебелью: бархатные кресла, торшер с кистями, пианино, на котором стояли фотографии в резных рамках. В комнате никого не было, но музыка играла, и на пианино стояла чашка чая, от которой поднимался пар, как будто кто-то только что вышел. Я почувствовал запах бергамота — того самого чая, который я мечтал выпить дома. И меня вдруг захлестнула такая острая, такая пронзительная тоска по моей настоящей, нормальной квартире, что на глаза навернулись слезы. Я хотел войти туда, сесть в это кресло и сделать вид, что ничего не случилось, что это все сон, что сейчас я закрою глаза, а открою уже в своей постели. Но я не вошел. Что-то меня удержало. Какое-то внутреннее чутье, или инстинкт самосохранения, или просто страх, что эта дверь захлопнется за моей спиной и я останусь в этой чужой, музейной комнате навсегда.

Я пошел дальше. Теперь я искал не выход, а просто любую дверь, которая выглядела бы нормальной. Обычной. Моей. Я проходил мимо дверей, обитых вагонкой, мимо дверей с коваными решетками, мимо дверей, на которых были выжжены какие-то символы, напоминающие то ли руны, то ли детские каракули. И чем выше я поднимался, тем более странными становились эти двери. На уровне, который я мысленно окрестил «двадцатым этажом», мне попалась дверь без номера, просто гладкая черная поверхность, похожая на застывшую нефть. Она пульсировала. Я не метафорически это говорю: ее поверхность шла рябью, как вода, в которую бросили камень, и из глубины этой ряби доносился голос. Мамин голос. Она звала меня ужинать, тем самым интонацией, которую я помнил с детства, — с легкой укоризной и теплотой. Я замер, парализованный, глядя на эту дверь и чувствуя, как изнутри поднимается волна воспоминаний, сладких и болезненных одновременно. Я знал, что если шагну туда, то исчезну. Растворюсь в этом голосе, в этом воспоминании, которое никогда не было моим, потому что моя мама умерла, когда мне было двенадцать, и она никогда не звала меня таким голосом. Это была чужая память, чужая дверь, чужая ловушка.

Я отвернулся и побежал вверх, не разбирая дороги, спотыкаясь о ступеньки, которые местами были разной высоты — одни слишком высокие, другие слишком низкие, как будто лестницу строили в разные эпохи разные архитекторы. Я бежал, а за спиной все еще звенел мамин голос, постепенно искажаясь, превращаясь в какой-то скрежет, в скрип, в тот самый звук, который я слышал на втором этаже, — звук мыши, скребущейся за обоями. И тут я наткнулся на человека.

Это случилось так внезапно, что я чуть не сбил его с ног. Он стоял на площадке между этажами, прислонившись к стене, и курил. Обычный мужчина лет пятидесяти, в старом поношенном пальто с поднятым воротником, в кепке, надвинутой на лоб, с тяжелой хозяйственной сумкой у ног. Он держал папиросу в желтых от табака пальцах и смотрел на меня спокойно, без удивления, как будто ждал меня или кого-то вроде меня уже давно. Лицо у него было самое заурядное: глубокие складки у рта, небритые щеки, мешки под глазами. Таких людей тысячами встречаешь в метро и тут же забываешь. Но его глаза — тусклые, водянистые, но при этом цепкие — смотрели на меня так, словно он знал обо мне все. Словно он видел меня насквозь, со всеми моими страхами, со всей моей паникой, со всем моим жалким, беспомощным желанием выбраться отсюда.

— Заблудился, браток? — спросил он, и голос у него был низкий, с хрипотцой, как у заядлого курильщика, но звучал он почти доброжелательно.