Сергей Патрушев – Лестница без последней ступени (страница 1)

Сергей Патрушев

Лестница без последней ступени

Глава 1. Лестница без адреса

Ошибка, обернувшаяся ловушкой, редко выглядит как ошибка в момент своего рождения. Она прикидывается мелочью, случайностью, тем, что можно поправить одним движением руки, смешком, шагом назад. В тот вечер все было именно так: я опаздывал, но не катастрофически, а так, как опаздывают все, — задержался на совещании, которое затянулось на сорок минут дольше положенного, потому что начальник отдела, Валерий Семенович, любил слушать себя больше, чем требовала производственная необходимость. Он сидел во главе стола, перекатывал во рту слова «оптимизация» и «реструктуризация», а я смотрел на стрелку настенных часов, которая двигалась рывками, словно издеваясь над моим желанием поскорее оказаться дома, снять наконец эти чертовы туфли, натиравшие мизинец, и заварить себе кружку чая с бергамотом.

Когда совещание кончилось, за окнами уже стемнело, и офис опустел. Я собрал бумаги, рассовал их по папкам, накинул куртку и вышел на улицу, где меня встретил мокрый октябрьский ветер и мелкая, почти невидимая глазом водяная пыль, оседающая на лице тонкой пленкой. Машина завелась с третьего раза, печка задышала теплом только к середине пути, а навигатор, как назло, повел меня через центр, где образовалась пробка из-за аварии на перекрестке. Я стоял в этой пробке, слушал, как дождь барабанит по крыше, и чувствовал, как во мне закипает глухое, беспредметное раздражение — то самое, которое возникает, когда день прожит зря, а вечер не сулит ничего, кроме усталости и телевизора.

Дома я оказался только в начале одиннадцатого. Двор встретил меня темнотой и отсутствием свободных парковочных мест. Я сделал круг, второй, третий, матерясь сквозь зубы на соседей, купивших себе по второй машине, и в конце концов втиснулся в щель между мусорными контейнерами и чьим-то пыльным «Фольксвагеном» с тонированными стеклами. Вылезать пришлось боком, втягивая живот и стараясь не поцарапать дверцу о кирпичную стену. Пакет с продуктами, который я прихватил в супермаркете у офиса, зацепился за ручник и порвался, из дыры выкатились два апельсина и упали в лужу. Я поднял их, чертыхаясь, запихнул обратно в пакет, прижал его локтем и быстрым шагом направился к подъезду.

Я не смотрел ни на номер дома, ни на табличку с названием улицы, ни даже на знакомую трещину в асфальте, которая каждую весну наполнялась водой и превращалась в маленький пруд, где купались воробьи. Мое тело за четыре года жизни в этом доме выучило маршрут наизусть, до мышечной памяти, до автоматизма, который не требует участия сознания. Поворот у скамейки, где всегда сидят старухи, мимо детской площадки с покосившимися качелями, еще один поворот — и вот он, мой подъезд, с облупившейся коричневой краской на двери и сломанным доводчиком, из-за которого дверь всегда хлопала с оглушительным грохотом, если ее не придержать. Я толкнул ее плечом, ожидая привычного сопротивления тугой пружины, ожидая тяжелого, железного лязга, но дверь подалась на удивление легко, почти приветливо, и закрылась за моей спиной с мягким, деликатным шипением, как будто смазанные петли работали безупречно.

Это было первое, что меня насторожило. Не испугало, нет, просто слегка царапнуло край сознания, как царапает горло слишком сухой воздух в самолете. Дверь не должна была закрываться так тихо. Она всегда хлопала, всегда, сколько я себя помнил, и я даже привык к этому звуку, как привыкают к тиканью часов или гулу холодильника. А тут — тишина. Я обернулся через плечо, посмотрел на дверь, но в полумраке тамбура не разглядел ничего подозрительного. Дверь как дверь. Я пожал плечами и шагнул дальше, во вторую дверь, ведущую на лестничную клетку, и вот тут-то тишина стала не просто царапиной, а целой пропастью.

В нашем подъезде никогда не было тихо. Я не преувеличиваю. Это был старый панельный дом, построенный в конце семидесятых, с прекрасной, надо сказать, слышимостью, которая позволяла быть в курсе дел всех соседей без необходимости с ними общаться. Справа от входа жила семья Гавриловых, у которых было трое детей и старый лабрадор, и оттуда всегда доносился топот маленьких ног, крики, плач, смех, лай и звуки работающего телевизора, который, кажется, не выключался никогда. Слева — студент-музыкант, снимавший квартиру у уехавшей в Израиль бабушки, и его бас-гитара гулко пробивала стены, особенно по вечерам, когда он репетировал со своей группой что-то тягучее и депрессивное. На втором этаже жила пожилая пара, которая постоянно ссорилась, и их крики разносились по всему подъезду, как радиопостановка. На третьем — женщина с тремя кошками, и запах кошачьего наполнителя был вечным спутником любого, кто поднимался по лестнице. А на пятом, под самой крышей, обитал загадочный мужчина, которого никто не видел, но который каждую ночь включал дрель, и этот звук сводил с ума весь подъезд уже много лет.

Все эти звуки, запахи, вибрации составляли неотъемлемую часть моего дома, его акустический и обонятельный портрет, по которому я, не глядя, мог определить, где нахожусь. И вот сейчас, когда я стоял на лестничной клетке первого этажа, всего этого не было. Вообще. Абсолютная, глубокая, как вакуум, тишина. Ни телевизора, ни музыки, ни криков, ни лая, ни запаха кошек, ни даже того особенного запаха сырой штукатурки, которым всегда тянуло из подвала после дождя. Вместо него в воздухе витал другой запах — сухой, пыльный, с примесью чего-то сладковатого, напоминающего старые духи, которыми душились мои бабушки перед походом в театр. Запах времени, если время вообще имеет запах. Запах заброшенности, но не той, что бывает в покинутых домах, а какой-то более тонкой, музейной, как будто я попал не в подъезд, а в архив, где хранятся подшивки газет столетней давности.

Я остановился, поставил пакет на пол и прислушался. Тишина была такой плотной, что, казалось, ее можно потрогать руками. Она давила на уши, как вода на глубине, и в ней мое дыхание звучало чужим и неуместным. Я кашлянул, просто чтобы проверить, не оглох ли я внезапно. Звук получился глухой, ватный, он не разнесся эхом, как обычно, а упал тут же, у моих ног, поглощенный этой странной акустикой. Я огляделся. Лестничная клетка выглядела как обычно: те же бетонные ступени с выщербленными краями, те же деревянные перила, покрашенные коричневой краской, которая облупилась ровно в тех же местах, что и всегда. Стены — ядовито-зеленого цвета, того самого, который на собрании жильцов кто-то назвал «фисташковым», после чего это слово прижилось и использовалось с горькой иронией. Но что-то было не так. Я не сразу понял, что именно, но какая-то деталь, какой-то штрих сместился, и от этого вся картина казалась фальшивкой, копией, сделанной по памяти, но с ошибками.

Я сделал несколько шагов вглубь холла и вдруг заметил, что пол вымыт. Не просто подметен, а именно вымыт, до стерильного блеска, как в операционной. Ни одного окурка, ни одного осеннего листа, занесенного ветром, ни одного грязного следа от ботинок. У нас в подъезде пол мыли от силы раз в месяц, и то после этого оставались грязные разводы и лужи. А здесь — идеальная чистота, от которой почему-то становилось не по себе. И еще одна деталь: на стене, где обычно висело объявление о необходимости установки общедомовых счетчиков, приклеенное скотчем и написанное от руки, не было ничего. Вообще ничего. Голая, идеально выкрашенная стена, на которой не осталось даже следов кнопок или скотча. Как будто здесь никогда ничего не вешали. Как будто здесь никто не жил.

Я шагнул к лестнице и начал подниматься. Лифт я игнорировал, как и всегда, потому что в лифте нашего дома пахло еще хуже, чем в подъезде, и он вечно застревал между этажами. Но сейчас, проходя мимо лифтовой шахты, я заметил, что из-за дверей не доносится ни звука. Обычно там что-то гудело, щелкало, лязгало тросами — лифт жил своей жизнью, как старый зверь в клетке. Теперь он молчал. Я постучал костяшками пальцев по железной двери, и звук получился такой, будто за ней не шахта, а сплошной бетон. Никакого эха, никакого гула. Просто глухая стена.

Я поднимался медленно, внимательно глядя по сторонам. Второй этаж. Дверь квартиры номер пять, где жили те самые скандальные старики. Обычно из-под нее пробивалась полоска света и слышались голоса. Сейчас дверь была темной, и из-под нее тянуло холодом, как из погреба. Я наклонился, присмотрелся: никакого света, никакого сквозняка. Я постучал. Тишина. Только где-то далеко, на грани слышимости, мне почудился звук — не то шорох, не то скрип, как будто мышь скребется за обоями. Звук был тихий, но какой-то навязчивый, он проникал в голову и заставлял волосы на затылке шевелиться.

Третий этаж. Дверь квартиры номер восемь, где жила кошатница. Я ожидал почувствовать запах, но его не было. Вместо него — все тот же библиотечный дух, сухой и сладковатый. Я подошел к двери и зачем-то приложил ухо к холодному дерматину. Ни мяуканья, ни шагов, ни звука насыпаемого корма. Только тишина, но в этой тишине мне вдруг показалось, что с той стороны кто-то стоит. Стоит и слушает. Так же, как я, прижавшись ухом к двери. Я отшатнулся, чувствуя, как сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Не нужно было этого делать. Не нужно было слушать.