Сергей Патрушев – Кот - маг тьмы (страница 2)

Только... что-то шло не так. Маркиз понял это не сразу — боль притупляла чувства, делала мысли вязкими и медленными, — но постепенно осознание странности пробилось сквозь пелену страдания. Что-то было неправильно. Он ждал знакомого ощущения — мягкого толчка, растворения, перехода в новое крошечное тельце где-нибудь в тёплом подвале или на сеновале. Ждал, что сознание погаснет и вспыхнет вновь в новорождённом котёнке с теми же воспоминаниями, той же сущностью. Ждал начала новой, первой жизни — следующего цикла, положенного каждому уважающему себя кошачьему. Потому что девять — это священное число. Девять жизней даётся каждому коту от рождения, так было всегда и так будет во веки веков. Таков порядок вещей, установленный кем-то свыше, кем-то, кто понимает толк в котах и их нуждах. И все свои девять он уже честно прожил — значит, пора начинать заново. Перерождение. Новый цикл. Опять девять жизней, опять коробка у рынка, опять долгий путь от беспомощного котёнка до матёрого уличного воина. Так всегда было.

Но ничего не происходило.

Вместо этого мир вокруг начал выцветать. Звуки рыночной площади стали далёкими и глухими, словно доносились через толстый слой ваты, которой набивают дешёвые подушки. Краски поблёкли, небо из ярко-голубого сделалось серым, а лица склонившихся над ним людей расплылись, потеряв черты. Сначала исчезли морщины и родинки, потом глаза, потом рты, и вот уже над Маркизом склонялись безликие манекены, шевелящие белёсыми пятнами на месте губ. Предметы утратили чёткость, будто он смотрел на них сквозь мутную воду, в которой развели слишком много мыла. Контуры телеги поплыли, размазались, превратились в белёсые росчерки, а затем и вовсе растворились. Воздух стал густым и вязким, с привкусом пыли и чего-то древнего, забытого. Не смерти — нет, запах смерти он знал отлично, этот сладковатый, тошнотворный дух разложения, который невозможно спутать ни с чем. Это было что-то другое. Что-то среднее между сном и явью, между жизнью и небытием. Что-то гораздо более странное и чуждое, чем сама смерть.

А потом пришла тишина. Абсолютная, совершенная тишина, какой не бывает в мире живых. Ни дыхания ветра, ни отдалённых голосов, ни шороха собственной шерсти — а Маркиз, надо сказать, привык слышать свою шерсть, особенно когда она вставала дыбом или когда он вылизывался после дождя. Здесь не было ничего. Ни скрипа половиц, ни тиканья часов, ни жужжания мухи. Даже звука собственного сердцебиения — а ведь сердце у него колотилось как бешеное ещё минуту назад. Теперь — ничего. Только пустота. Только безмолвие, плотное, как вода на глубине, давящее на уши, заставляющее сомневаться в собственном существовании.

Маркиз открыл глаза — хотя не помнил, чтобы закрывал их, и не был уверен, что у него сейчас вообще есть глаза, — и увидел Серую Пустошь.

Она простиралась во все стороны, бесконечная и однообразная. Ни земли, ни неба — только серость, только зыбкое марево, напоминающее туман, но без влажности, без движения, без температуры. Не холодно и не тепло. Вообще никак. Это было особенно неприятно — отсутствие температуры. Маркиз привык чувствовать мир кожей, шерстью, усами, привык различать малейшие сквозняки, тепловые потоки от печей, прохладу подвальных камней. Здесь же он словно парил в пустоте, лишённой каких-либо физических свойств. Серый туман под лапами клубился, но не расступался. Он был похож на дым от сырых дров — густой, тяжёлый, почти осязаемый, — но при этом не имел ни запаха, ни вкуса. Пахло — ничем. Звучало — ничто. Даже собственное дыхание не издавало звука, хотя Маркиз чувствовал, как его грудная клетка поднимается и опускается в привычном ритме.

Ему уже доводилось бывать в подобном месте. Смутные воспоминания о прошлых переходах всколыхнулись где-то глубоко в памяти, как рыбки в тёмном пруду. Да, точно. Каждый раз после смерти он ненадолго попадал сюда, в это чистилище, где не было ни времени, ни пространства. Но прежде его почти сразу уносило дальше, в новую жизнь, и серая муть была лишь кратким мигом — даже не мигом, а вспышкой, полузабытым сном, который тает сразу после пробуждения. Сейчас же всё замерло. И это больше всего пугало. Неизвестность всегда хуже самой страшной правды. Если бы Маркизу сказали, что он отправляется в ад, он бы хоть знал, чего ожидать. Но это зависание в сером ничто...

— Девятая жизнь, Маркиз, — произнёс голос.

Кот резко обернулся. Инстинктивно выгнул спину и зашипел — глубоко, утробно, как шипят только коты, застигнутые врасплох, — хотя шерсть на загривке встала дыбом скорее по привычке, чем от реальной угрозы. В этой серой пустоте всё было ненастоящим, включая страх, но старые рефлексы никуда не делись. Звук собственного шипения прозвучал глухо, словно сквозь подушку, и тут же угас, поглощённый вездесущей тишиной. Эха не было — голос просто умирал в пространстве, как умирает искра, упавшая в воду.

Перед ним стояло нечто.

С первого взгляда оно напоминало человека — высокую фигуру в длинном сером балахоне с глубоким капюшоном. Одеяние доходило до самого пола, если здесь вообще был пол, и струилось складками, которые двигались, хотя ветра не было и в помине. Ткань казалась жидкой, текучей, словно была сделана из того же серого тумана, что и всё окружающее пространство. Присмотревшись, Маркиз понял, что под балахоном нет тела. Вернее, есть, но какое-то условное, сотканное из сгустков того же тумана, намекающее на плечи, руки, торс, но не имеющее чётких очертаний. Фигура то обретала плотность, то становилась почти прозрачной, просвечивая насквозь бледным светом неизвестного происхождения. Лицо скрывала тень — глубокая, неестественная тень, которая не рассеивалась, сколько бы Маркиз ни вглядывался. Даже его кошачье зрение, способное различать мышь в полной темноте, не могло пробиться сквозь эту завесу. Только глаза светились — холодным, бесстрастным светом, не белым и не жёлтым, а каким-то потусторонним. Звёздным, что ли. Так, наверное, выглядели бы звёзды, если бы какая-то безумная сила решила вставить их в глазницы.

— Что, простите? — переспросил Маркиз, медленно опуская шерсть. Он чувствовал себя неловко — всё-таки шипеть на незнакомое существо, которое, возможно, определяет его посмертную судьбу, было не лучшей идеей. Голос его звучал в этой пустоте глухо, без эха, словно слова падали в вату и там умирали, похороненные заживо. Даже собственный голос казался чужим — каким-то сдавленным, лишённым привычных кошачьих интонаций.

— Девятая жизнь. Ты только что израсходовал девятую жизнь текущего цикла, — терпеливо пояснила фигура. Голос был лишён интонаций, бесполый, идеально ровный. Так, наверное, говорили бы механизмы, если бы умели говорить. Или очень старые, очень усталые библиотекари, которым надоело объяснять посетителям, где лежит нужная книга. Каждое слово было выверено, лишено эмоций, словно фигура читала по бумажке текст, заученный тысячелетия назад. — Согласно записям Небесной канцелярии, это была твоя последняя. Лимит исчерпан.

— Значит, должен быть новый цикл, — уверенно сказал Маркиз и сел, обернув хвост вокруг лап. Это был его привычный жест — так он делал всегда, когда требовалось собраться с мыслями. Хвост, надо сказать, был в полном порядке, что несказанно его удивило. Последнее, что он помнил из физических ощущений, — дикая боль в раздробленном позвоночнике и отдавленном хвосте. Теперь же хвост был цел, гибок и послушен, как и прежде. В Серой Пустоши тело слушалось его идеально — никакой боли в боку, никакой слабости. Словно и не умирал вовсе. Это радовало, но одновременно и настораживало. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Новый котёнок, новая первая жизнь. Так всегда было. Я уже проходил через это, знаете ли. Восемь раз.

— Так всегда было, — согласилась фигура, и в её голосе прорезалось что-то похожее на сожаление. Или усталость. Или раздражение — трудно было сказать наверняка, когда имеешь дело с бесплотным существом. — Однако в твоём случае возникли обстоятельства.

— Какие ещё обстоятельства? — Маркиз навострил уши и слегка наклонил голову. Этот жест он подсмотрел у людей и находил его весьма эффективным, когда требовалось изобразить непонимание. Уши у него были крупные, подвижные, с небольшими кисточками на кончиках — единственное, что выдавало в нём дальнего родственника какой-то лесной породы.

— Бюрократические, — фигура извлекла откуда-то из складок балахона длинный свиток. Движение было неуловимым — только что рукава пустовали, и вот уже в бесплотных пальцах зажат пожелтевший пергамент, перевязанный чёрной лентой с сургучной печатью. Фигура развернула свиток, и тот повис в воздухе, не падая, словно удерживаемый невидимыми руками. Текст на свитке светился бледным золотом, буквы были незнакомыми — какие-то завитушки, петли, острые углы, напоминающие то ли клинопись, то ли нотные знаки, — но смысл Маркиз понимал без чтения. Просто смотрел на них и знал, что там написано. Неприятное ощущение. Будто кто-то чужой думает твои мысли, вкладывает их в твою голову, минуя обычные каналы восприятия. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, но текст продолжал вливаться в сознание, как вода в треснувший кувшин. — Видишь ли, когда распределяют судьбы, иногда происходят накладки. Ошибки. Тысячелетия работы без выходных, знаешь ли, утомляют даже бессмертных. Мы не спим, не едим, не отдыхаем — только пишем, подшиваем, заверяем, отправляем. За миллиарды лет можно и переутомиться. Короче говоря, твой новый цикл по ошибке записали на другого кота. Чёрного. С похожим именем. Марсель.