Сергей Патрушев – Кот - маг тьмы (страница 1)
Сергей Патрушев
Кот - маг тьмы
Глава 1. Девятая жизнь
Быть чёрным котом в городе, где каждый второй уверен, что ты приносишь несчастье, — занятие неблагодарное. Маркиз понял это давно, ещё в первой своей жизни, когда швырнутый вдогонку сапог оставил ему на память характерный шрам над левым глазом. Шрам этот, тонкий белый штрих на фоне угольно-чёрной шерсти, стал его визитной карточкой — первой приметой, по которой его узнавали окрестные собаки, крысы и сердобольные торговки рыбой. С тех пор минуло много зим и много шрамов, а люди не изменились. Они всё так же плевались через левое плечо, завидев его на своём пути, и хватались за амулеты. Маркиз относился к этому философски: люди вообще странные существа, вечно суетятся, шумят и пахнут страхом. С них взятки гладки. Коты не тратят время на суеверия — коты просто живут. Или жили, в его случае.
Та жизнь, девятая по счёту, началась солнечным весенним утром, когда он обнаружил себя крошечным котёнком в коробке у рыбного рынка. С тех пор минуло почти шесть лет — возраст почтенный для уличного зверя, научившегося выживать среди мостовых и подворотен. Шесть лет — это сто сорок кошачьих зим, сто сорок циклов голода и сытости, драк и передышек, зимних ночёвок в подвалах и летней дрёмы на нагретых солнцем крышах. Маркиз знал город как свои усы — а усы у него были роскошные, длинные, белые на фоне чёрной морды, словно два серебряных пера, трепещущие при малейшем движении воздуха. Он знал, в каком переулке булочник выставляет на заднее крыльцо вчерашние пирожки — тёплые ещё, с начинкой из ливера, мягкие и податливые под когтями. Знал, у какой лавки мясника можно стащить обрезки, пока толстяк-хозяин чешет спину о дверной косяк, издавая блаженное похрюкивание. Знал крысиные тропы, проложенные в толще стен старых домов, знал собачьи территории, помеченные едким запахом мочи и злобы, знал человеческие привычки — бессмысленные, трогательные, порой опасные. Знал даже, как пахнут деньги — специфический запах металла и сотен немытых рук, — хотя никогда не понимал, зачем людям эти блестящие кругляши. С ними не поиграть как следует, не съесть, не спрятать про запас. Бесполезная вещь, а трясутся над ней, будто над миской сметаны. Маркиз не раз наблюдал, как взрослые мужчины готовы были перегрызть друг другу глотки из-за горсти медяков, и каждый раз это зрелище вызывало у него чувство, близкое к презрению пополам с недоумением. За еду — понятно. За территорию — справедливо. За тёплое место у печи — святое. Но за кружочки металла?
Тот роковой день ничем не отличался от прочих. Солнце поднялось над черепичными крышами, высушило ночную росу на булыжниках, разогнало туман над рекой. Город просыпался постепенно: сначала загрохотали ставни лавок, потом заскрипели телеги молочников, потом потянуло дымом из пекарских труб, а следом и первые крики разносчиков прорезали утреннюю тишину. Маркиз провёл ранние часы, лениво развалившись на тёплых досках пристани, и наблюдал, как чайки с криками делят рыбьи потроха, выброшенные рыбаками после ночного улова. Чайки — существа шумные, наглые и на редкость бестолковые. Они орали так, будто каждая из них была по меньшей мере орлом, но стоило Маркизу лениво шевельнуть хвостом, как вся стая шарахалась в стороны, теряя перья. Он не охотился на чаек — слишком много шума, слишком мало мяса, — но иногда пугал их просто ради забавы, чтобы не забывали, кто здесь настоящий хозяин причала.
Потом он перекусил всё теми же потрохами, утащив приличный кусок прямо из-под клюва зазевавшейся птицы. Птица возмущённо заверещала, захлопала крыльями, но Маркиз уже удалился с добычей в зубах, не оборачиваясь. Таков закон пристани: кто схватил, тот и съел. День обещал быть спокойным и сытым. Планов на него Маркиз не строил — он вообще не строил планов дальше ближайшего обеда, полагая это ещё одной бессмысленной человеческой привычкой. Люди вечно планируют то, что никогда не случится, и тревожатся о том, что ещё не произошло. Коты мудрее: они имеют дело с настоящим моментом. Есть еда — ешь. Есть опасность — беги или дерись. Есть солнце — спи на солнце. Всё остальное — суета.
Ближе к полудню он направился в Верхний город, где жили люди побогаче. Там иногда перепадали лакомые кусочки с кухонь — повара в богатых домах были небрежны и щедры, выбрасывая объедки, которых хватило бы на прокорм целой кошачьей колонии, — а в тенистых садах можно было всласть подремать на мягкой траве, не опасаясь, что тебя пнёт сапогом стражник или облает бродячий пёс. Путь лежал через Рыночную площадь — сердце города, вечно бурлящее, крикливое и многолюдное. Маркиз не любил это место всей душой, но миновать его было нельзя, не делая огромного крюка через Кожевенный квартал, где воняло так, что даже крысы обходили его стороной. А у Маркиза было чувствительное обоняние — за шесть жизней он так и не привык к запаху дубильных чанов и гниющей плоти. Лучше уж потерпеть толкотню рынка, чем пробираться через эту клоаку.
Он ловко скользил между ног прохожих, прижимая уши и уворачиваясь от корзин, подолов и тяжёлых башмаков. Тело его, худощавое, но жилистое, двигалось с отточенной грацией хищника, привыкшего к тесноте и опасности. Каждое движение было выверенным — Маркиз не бежал, а тёк, словно тёмная вода, находя путь в самых узких промежутках. Пахло пряностями, потом, сеном и жареным мясом. Торговцы надрывали глотки, расхваливая товар. Нищие тянули грязные ладони. Где-то бренчала лютня бродячего менестреля, который фальшивил так отчаянно, что даже у Маркиза начинало сводить челюсти. Обычная рыночная какофония, привычная, как стук собственного сердца. Иногда ему казалось, что эта площадь существовала всегда и будет существовать вечно, перемалывая поколения людей в труху, а сама оставаясь неизменной. Он видел здесь одни и те же лица десятилетиями — может, это были потомки прежних торговцев, но для кота все люди немного на одно лицо. Различить их можно только по запаху, по голосу, по походке.
Старуху с тележкой он заметил слишком поздно.
Она появилась из-за угла внезапно, толкая перед собой скрипучую деревянную повозку, доверху набитую пучками сушёных трав. От неё разило полынью, шалфеем и чем-то приторно-сладким, от чего у Маркиза тут же засвербило в носу. Он уже встречал эту старуху раньше — местная травница, не то знахарка, не то ведьма, промышлявшая продажей приворотных зелий и средств от бородавок. Местные жители её уважали и побаивались. Коты — не уважали и не боялись, просто обходили стороной, потому что от неё всегда пахло так, будто она выкупалась в настойке из ста разных растений, каждое из которых боролось за первенство в этой ольфакторной какофонии.
Маркиз чихнул, на мгновение потерял бдительность — и этого мгновения хватило. Тяжёлое колесо с железным ободом наехало на хвост. Сначала он почувствовал давление — тупое, неумолимое, как надвигающаяся гроза. А потом пришла боль. Она была чудовищной, мгновенной и всепоглощающей, она хлынула по нервам, как кипяток, заливая сознание белым огнём. Маркиз взвыл — отчаянно, дико, по-звериному, — рванулся, пытаясь выдернуть хвост из-под колеса, но поздно. Телега дёрнулась, старуха испуганно охнула, натягивая поводья ослика, запряжённого в повозку, однако колесо уже перекатилось дальше, зацепив бок и отшвырнув кота на камни мостовой. Удар вышиб дух. Хрустнули рёбра — он услышал этот звук изнутри, глухой и страшный, как треск ломающейся ветки. Перед глазами всё поплыло, мир превратился в мешанину цветов и звуков — красное, серое, крики, топот, звон разбитого кувшина, который кто-то уронил от неожиданности.
Кто-то вскрикнул. Какая-то женщина заголосила, призывая стражу. Старуха причитала, оправдываясь, что не заметила животину, что кот сам бросился под колёса, что она ни в чём не виновата. Маркиз попытался встать — уличный инстинкт требовал немедленно убраться подальше, забиться в щель, зализать раны, — но тело не слушалось. Лапы были чужими, непослушными. В боку пульсировала такая боль, что даже дыхание казалось пыткой. Каждый вдох отдавался внутри острой вспышкой, и с каждым выдохом на губах пузырилось что-то тёплое и солёное. Кровь. Он чувствовал, как она растекается по булыжникам, пропитывая его шерсть, делая её липкой и тяжёлой. Он лежал на камнях, глядя в яркое равнодушное небо, и чувствовал, как жизнь по капле уходит из него вместе с теплом и кровью. Небо было прекрасным в этот день — глубокое, синее, с пушистыми белыми облаками, похожими на куски ваты. Где-то высоко кружила птица — возможно, та самая чайка с пристани, прилетевшая поглазеть на его гибель.
«Вот, значит, как это бывает», — подумал он без особого страха или сожаления. В конце концов, умирать коту не впервой. Он помнил предыдущие смерти смутно, урывками, как далёкие сны. Падение с крыши, когда карниз подвёл и он летел три этажа, беспомощно растопырив лапы. Собачьи клыки, сомкнувшиеся на горле в тёмном переулке, откуда он не успел убежать. Болезнь в мокрую осень, когда лёгкие наполнились жидкостью и каждый вдох давался с булькающим хрипом. Голодная зима, когда он медленно угасал в сугробе, свернувшись клубком и уже не чувствуя холода. Теперь ещё и колесо телеги. Не самая героическая смерть, но и не самая позорная. Бывало и хуже. По крайней мере, он не достался собакам и не умер от болезни — ушёл быстро, внезапно, даже не успев толком испугаться.