Сергей Патрушев – Королевская кровь (страница 8)

Днем она по-прежнему играла роль принцессы — улыбалась, кланялась, выслушивала бесконечные, утомительные разговоры о браке и политике, о союзах и интригах, о том, какой принц из соседнего королевства был бы наиболее выгодной партией, присутствовала на бесконечных церемониях и приемах, где каждое ее движение, каждый взгляд, каждое слово, каждый жест подвергались тщательному, придирчивому анализу придворных сплетников, которые, словно стервятники, кружили вокруг нее в поисках малейшего признака слабости, малейшего повода для пересудов.

Это было утомительно, унизительно и бессмысленно, эта вечная игра в маски, эта вечная необходимость быть не собой, а тем образом, который от нее ожидали увидеть. Но она научилась скрывать свои истинные чувства за маской вежливого безразличия, научилась улыбаться, когда хотелось кричать, научилась молчать, когда хотелось возражать, научилась быть идеальной принцессой, которой на самом деле не была и быть не хотела.

И все же, несмотря на все это, все ее мысли, все ее стремления, все ее надежды были заняты другим. Она жила от ночи к ночи, от тренировки к тренировке, и эти ночи стали для нее глотком свежего воздуха в удушающей атмосфере дворца, тем единственным временем, когда она могла быть собой, когда она могла сбросить маску и позволить своей истинной сущности вырваться наружу. Только там, в заброшенном саду, под холодным, равнодушным светом звезд, среди заросших травой дорожек и разрушенных статуй, она чувствовала себя по-настоящему живой, по-настоящему собой, по-настоящему свободной.

Только там она не была принцессой, запертой в золотой клетке дворцового этикета. Только там она была просто ученицей, пытающейся постичь тайны магии, которыми она обладала по праву рождения, но которыми так и не научилась управлять.

Кайрус оказался суровым, требовательным учителем, беспощадным в своей прямоте и неумолимым в своих требованиях. Он никогда не хвалил ее, никогда не выражал удовлетворения ее успехами, никогда не позволял ей расслабиться хотя бы на мгновение, хотя бы на секунду, хотя бы на один короткий вздох облегчения. Его метод обучения был безжалостен, лишен каких-либо сантиментов и поблажек, словно он задался целью не просто научить ее магии, но и переломать, переплавить, перековать ее характер.

Каждое ее достижение, каждый ее успех, каждый ее маленький шаг вперед он встречал новым, еще более сложным заданием, которое заставляло ее выходить за пределы своих возможностей, преодолевать себя, снова и снова доказывать, что она способна на большее, что она не сломается, что она выдержит. А каждую ошибку, каждый промах, каждую неудачу он разбирал с такой безжалостной точностью, с таким холодным, клиническим анализом, что у нее порой опускались руки и хотелось все бросить, сдаться, признать свое поражение.

Он не просто указывал на ее промахи — он препарировал их, раскладывал по косточкам, показывал ей, где именно она ошиблась, почему она ошиблась и к каким катастрофическим последствиям могла бы привести эта ошибка в реальном бою, где на кону стояла бы не ее гордость, а ее жизнь. Это было жестоко, это было больно, это было унизительно, но, как она с каждым днем все яснее понимала, это было эффективно.

Она ненавидела его в эти моменты, ненавидела его холодность, его бесстрастность, его неспособность или нежелание проявить хотя бы каплю сочувствия, но в глубине души, в том самом потаенном уголке, где еще жила ее былая гордость, она понимала, что именно такая безжалостность, именно такая суровость ей и нужна, что именно такой учитель может превратить ее из неуклюжей, самоуверенной девчонки в настоящего мага.

Она не сдавалась, не опускала руки, не позволяла себе проявить слабость. Она вцепилась в это обучение, как утопающий хватается за соломинку, как путник в пустыне хватается за последнюю каплю воды, как приговоренный к смерти хватается за последнюю надежду на помилование. Потому что знала, чувствовала каждой клеточкой своего существа: это ее единственный шанс, единственный путь к свободе, к пониманию себя, к обретению контроля над той силой, что бурлила в ее крови, грозя в любой момент вырваться наружу и уничтожить все вокруг, все, что ей дорого, все, что она любит.

Каждый раз, когда ей казалось, что она больше не может, что ее тело вот-вот откажется подчиняться, что ее разум вот-вот взорвется от перенапряжения, что ее воля вот-вот сломается под натиском усталости и отчаяния, она вспоминала тот ужас, тот животный страх, то ощущение полной беспомощности, которое она испытала в ночь своего первого магического выброса, когда ее сила вышла из-под контроля, когда она впервые осознала, насколько она опасна для окружающих. И это воспоминание придавало ей сил, заставляло ее продолжать, заставляло ее снова и снова подниматься с колен и идти вперед.

Она не могла позволить себе быть слабой, не могла позволить себе сдаться, не могла позволить себе остановиться. Слишком многое было поставлено на карту, слишком высока была цена возможного поражения. Ее свобода, ее будущее, ее жизнь, жизни тех, кто мог пострадать от ее неконтролируемой силы, — все это зависело от того, сможет ли она обуздать свой дар, сможет ли она превратить его из проклятия в благословение, сможет ли она стать хозяйкой своей магии, а не ее рабыней.

За этот месяц она многому научилась, и, оглядываясь назад, она сама поражалась тому, какой огромный путь ей удалось пройти. Она больше не позволяла своей магии вырываться наружу бесконтрольными взрывами, которые отбрасывали ее на землю, словно тряпичную куклу, и оставляли после себя выжженные пятна на траве, глубокие кратеры в земле и обугленные ветви деревьев.

Эти первые недели были самыми трудными, самыми болезненными, самыми отчаянными — ее тело не привыкло к таким нагрузкам, ее разум не привык к такой концентрации, ее магия не привыкла к такому контролю. Каждый раз, когда она пыталась удержать энергию, та норовила выскользнуть, разлиться, взорваться, причиняя ей острую, пронзительную боль и оставляя после себя разрушения, которые, казалось, насмехались над ее беспомощностью.

Но постепенно, шаг за шагом, миллиметр за миллиметром, она научилась направлять ее, сдерживать, придавать ей форму, пусть пока и несовершенную, пусть пока и грубую, но уже более управляемую, уже более послушную, уже более податливую ее воле. Это был медленный, мучительный процесс, похожий на укрощение дикого зверя, но прогресс был, и она чувствовала его, ощущала в каждом удачном заклинании, в каждом сдержанном порыве, в каждом мгновении контроля.

Кайрус заставлял ее часами сидеть неподвижно, сосредотачиваясь на ощущении магии внутри, на ее течении, на ее пульсе, который, как она с удивлением обнаружила, действительно бился в такт с ее сердцем, в такт с ее дыханием, в такт с самой жизнью, текущей в ее жилах.

Это были самые трудные часы, самые мучительные, самые изнурительные — сидеть в полной неподвижности, когда все тело требует движения, когда разум мечется от одной мысли к другой, когда кажется, что еще немного, и ты сойдешь с ума от этой монотонности, от этой тишины, от этой неподвижности. Но именно в эти часы, в эти моменты вынужденного покоя, она начала по-настоящему понимать свою магию, чувствовать ее, сливаться с ней, становиться с ней единым целым.

Она обнаружила, что ее сила — это не просто абстрактная энергия, не просто безликая мощь, а нечто живое, дышащее, пульсирующее, имеющее свой характер, свой норов, свои капризы и свои желания. Это было похоже на знакомство с диким зверем, который жил внутри нее, который был частью ее, но при этом оставался отдельным существом, со своей волей, со своими инстинктами, со своими страхами и желаниями. И чтобы управлять этой силой, нужно было сначала понять ее, принять ее, установить с ней связь, найти с ней общий язык, заслужить ее доверие и уважение. Это было похоже на укрощение дикого коня, который мог либо позволить себя оседлать, либо сбросить наездника и растоптать его копытами.

Он заставлял ее повторять одни и те же упражнения снова и снова, до изнеможения, до полного истощения, до тех пор, пока они не становились частью ее самой, пока ее тело не начинало выполнять их инстинктивно, без участия разума, на уровне рефлексов, на уровне мышечной памяти. Бесконечные повторения, бесконечные попытки, бесконечные неудачи — все это было частью его метода, частью его плана по ее перевоспитанию.

Он не верил в быстрые результаты, не верил в легкие пути, не верил в чудеса. Он верил только в упорный, методичный, изнурительный труд, который, в конце концов, должен был принести свои плоды, должен был превратить ее из неотесанной деревенщины в утонченного мастера. И постепенно, шаг за шагом, незаметно для себя самой, она начала чувствовать, что ее магия перестает быть диким зверем, готовым разорвать ее изнутри, перестает быть неуправляемой стихией, грозящей уничтожить все вокруг.

Она становилась... послушной. Нет, не покорной, не раболепной, но управляемой, подчиняющейся ее воле, отзывающейся на ее зов. Как боевой конь, который признал в ней наездника, но при этом все еще сохранял свою мощь и свой норов, готовый в любой момент сбросить седока, если тот проявит слабость или неуверенность, если тот на мгновение потеряет контроль, если тот позволит себе расслабиться. Это было хрупкое, шаткое равновесие, которое нужно было поддерживать постоянно, каждую секунду, каждое мгновение, и которое могло быть нарушено в любой момент одной-единственной ошибкой.