Сергей Патрушев – Королевская кровь (страница 9)

И все же, несмотря на весь прогресс, несмотря на все ее достижения, Элизабет чувствовала, что ей чего-то не хватает, чего-то важного, чего-то основополагающего, без чего все ее усилия были тщетны. Она не могла понять, чего именно, но это чувство преследовало ее постоянно, как заноза, засевшая глубоко под кожей, как назойливая мысль, от которой невозможно избавиться, как смутное предчувствие надвигающейся беды.

Она была принцессой, в ее жилах текла королевская кровь, ее магия была древней и могущественной, ее потенциал был огромен, но при этом она ощущала себя... неуклюжей, неловкой, словно слон в посудной лавке. Неумелой. Недостаточно хорошей.

Ее заклинания выходили мощными, но грубыми, как удары кузнечного молота, способные сокрушить стену, но не способные вдеть нитку в иголку. Ей не хватало изящества, точности, той тонкой работы, которую она видела у придворных магов, плетущих сложнейшие конструкции из чистой энергии, создающих произведения искусства, которые были столь же прекрасны, сколь и функциональны, столь же изящны, сколь и эффективны.

Она словно пыталась рисовать картину кистью, которая была ей велика, и мазки получались размашистыми, неряшливыми, лишенными утонченности. Ее магия была подобна неотесанному алмазу — драгоценному, но необработанному, не раскрывшему еще своего истинного блеска, своей истинной красоты, своей истинной ценности.

И она не знала, как исправить это, как придать своей силе ту утонченность, которой ей так не хватало, как превратить свой неотесанный алмаз в сияющий бриллиант. Кайрус, казалось, понимал ее затруднения, видел ее мучения, но не спешил ей помогать, не спешил давать готовые ответы, не спешил облегчать ее путь. Он лишь наблюдал за ее попытками с тем же бесстрастным выражением лица, с тем же холодным, оценивающим взглядом, время от времени давая короткие, отрывистые указания, которые не столько помогали, сколько сбивали с толку, не столько проясняли ситуацию, сколько запутывали ее еще больше.

Его метод, по-видимому, заключался в том, чтобы позволить ей самой нащупать правильный путь, самой набить шишки, самой извлечь уроки из своих ошибок, самой прийти к пониманию. И она ненавидела его за это, ненавидела его скрытность, его нежелание делиться знаниями, его веру в то, что она должна до всего дойти сама. Но в то же время, в глубине души, она понимала, что именно так и закаляется характер, именно так и рождается настоящий мастер, именно так и появляется та самая внутренняя сила, которую невозможно получить извне, которую можно только вырастить внутри себя.

И однажды, когда она в очередной раз не смогла удержать плетение, которое рассыпалось у нее в руках, как рассыпается песок сквозь пальцы, как рассыпается сухая листва под порывом осеннего ветра, он произнес то, что изменило все, то, что перевернуло ее представление о себе и о своей магии, то, что стало отправной точкой нового этапа ее обучения.

— Тебе не хватает дисциплины, — сказал он, и его голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине заброшенного сада, как удар колокола. — Дисциплины ума и дисциплины тела. Твоя магия — это дар, но без дисциплины он останется лишь грубой силой, бесполезной в настоящем бою. Здесь, — он обвел рукой заброшенный сад, этот молчаливый свидетель ее мучений и ее триумфов, — ты научилась не взрываться. Но этого недостаточно. Ты должна научиться быть точной. А для этого тебе нужно увидеть, как это делают другие.

Элизабет не сразу поняла, что он имеет в виду. Другие? Какие другие? У нее не было возможности видеть, как тренируются придворные маги, — это было закрыто для посторонних, окутано тайной, скрыто за стенами магической академии, и уж тем более для принцессы, которой вообще не следовало заниматься магией, которой, по мнению ее отца и всего королевского двора, следовало думать о замужестве и продолжении рода, а не о каких-то там заклинаниях. Королевский этикет, традиции, предрассудки — все это воздвигало непреодолимые барьеры между ней и миром магии, все это держало ее в неведении, лишало ее возможности учиться у тех, кто достиг вершин мастерства.

Ей было запрещено даже приближаться к тем залам, где тренировались королевские чародеи, не говоря уже о том, чтобы наблюдать за их занятиями, за их работой, за их искусством. И все же она знала, чувствовала, что Кайрус не бросает слов на ветер, что он говорит не просто так, что у него есть какой-то план. Если он говорил, что ей нужно увидеть, как тренируются другие, значит, он знал способ это устроить, значит, он знал место, где она могла бы получить то, чего ей так не хватало.

Но Кайрус, не вдаваясь в подробности, не объясняя, не рассказывая, что именно она увидит, просто велел ей прийти следующей ночью не в сад, а к старому, полуразрушенному павильону, который находился на границе королевских владений, там, где сад переходил в лес, там, где цивилизация уступала место дикой природе. Этот павильон она помнила с детства — тогда он был одним из красивейших мест в королевском парке, местом, где устраивались летние балы и приемы, где звучала музыка и смех, где собирались самые знатные и богатые люди королевства. Но годы забвения сделали свое дело, и теперь от былого величия не осталось и следа: крыша частично обрушилась, стены поросли плющом, а полы были покрыты толстым слоем пыли и опавших листьев.

Она всегда считала это место заброшенным, мертвым, навсегда утратившим свое былое великолепие, навсегда погрузившимся в пучину забвения. И все же она пришла, снедаемая любопытством и тревогой, не зная, чего ожидать, но чувствуя, что впереди ее ждет нечто важное, нечто, что может изменить ее судьбу. Ночь была тихой и ясной, луна висела низко над горизонтом, заливая землю серебристым светом, который придавал всему вокруг призрачный, нереальный вид. Элизабет шла по знакомой, но в то же время чужой тропинке, и ее сердце билось быстрее, чем обычно, от предвкушения, от страха, от волнения.

То, что она увидела, превзошло все ее ожидания, разрушило все ее представления о том, что возможно и что невозможно. Павильон, который она считала заброшенным, оказался вовсе не таким пустым, каким выглядел снаружи. Подойдя ближе, она заметила слабое свечение, пробивающееся сквозь щели в каменных стенах, и услышала приглушенные голоса, доносящиеся изнутри. Сердце ее забилось еще быстрее — от волнения, от любопытства, от страха перед неизвестностью, перед тем, что ждало ее за этими стенами. Что скрывается за этой древней каменной кладкой? Какие тайны хранит этот полуразрушенный павильон? И кто те люди, чьи голоса она слышала, чьи тени мелькали в окнах?

Кайрус ждал ее у входа, и, увидев ее, коротко кивнул, приглашая следовать за ним. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, как всегда, лишенным каких-либо эмоций, но в глазах, как ей показалось, мелькнуло нечто, похожее на предвкушение, на удовлетворение, на ожидание того момента, когда она увидит то, что он для нее приготовил. Он не произнес ни слова, не дал никаких объяснений, просто повернулся и пошел внутрь, и ей ничего не оставалось, как последовать за ним в неизвестность.

Внутри павильона, скрытого от посторонних глаз мощным иллюзорным барьером, который Кайрус создал, как она поняла, специально для этого места, кипела жизнь, бурлила энергия, пульсировала магия. Здесь тренировались маги. Но не придворные чародеи в их роскошных мантиях, расшитых рунами и драгоценными камнями, не магистры в их величественных одеяниях, не те, кто достиг вершин мастерства и купался в лучах славы и почета. Это были ученики. Ученики Избранных.

Те, кто еще только постигал азы магического искусства, те, кто еще не достиг вершин мастерства, но уже ступил на этот тернистый путь, те, кто еще только учился управлять своей силой. И то, что она увидела, заставило ее замереть на месте, затаить дыхание, широко раскрыть глаза от удивления и восхищения.

Элизабет замерла на пороге, оглядываясь по сторонам, пытаясь осмыслить открывшуюся перед ней картину, пытаясь впитать в себя каждую деталь, каждый звук, каждый запах, каждое ощущение. Зал павильона был огромным, гораздо больше, чем можно было предположить снаружи, с высоким куполообразным потолком, на котором, казалось, было выгравировано сложнейшее заклинание, усиливающее магическую энергию, создающее особую атмосферу, способствующую концентрации и обучению.

Вдоль стен стояли стеллажи с книгами, свитками и магическими артефактами, мерцающими в полумраке загадочным светом, а в центре зала, на гладком каменном полу, отполированном до блеска тысячами ног, тренировались несколько молодых людей, одетых в простые серые одежды, лишенные каких-либо украшений и знаков отличия.

Среди них были и юноши, и девушки, и все они, как с удивлением заметила Элизабет, были разного происхождения, разного сословия, разного положения в обществе. Не только аристократы, не только выходцы из знатных семей, но и, судя по всему, простолюдины, которые, по всем законам королевства, вообще не имели права заниматься магией, которым было запрещено даже мечтать о том, чтобы развивать свой дар. Это было... невероятно. Это было против правил. Это было против традиций. Это было против всего, во что она верила, чему ее учили с детства. Но при этом это вызывало у нее не возмущение, не негодование, а странное, щемящее чувство зависти, смешанное с восхищением.