Сергей Патрушев – Королевская кровь (страница 2)

— Ваше Высочество, — Маргери присела в идеальном реверансе, таком глубоком и выверенном, что это само по себе казалось насмешкой над несовершенством мира. — Портной прибыл для финальной примерки платья к сегодняшнему балу. Королева-мать также велела напомнить, что вы должны поприветствовать послов из Тирской марки лично. Она выразила надежду, что вы будете столь же обворожительны, как и всегда, и что вы окажете им теплый прием, достойный их положения.

Тирская марка. Элизабет мысленно поморщилась, но не позволила себе проявить ни малейшего недовольства. Она знала, зачем прибыли эти послы. Они уже вторую неделю вели переговоры с её отцом о торговом союзе, и одним из пунктов этого союза, как она подозревала, была её собственная рука. Тирский герцог был стар, но его наследник, молодой лорд Освальд, как раз достиг брачного возраста. И то, что он был известен своей неприязнью к магии, своим грубым нравом и пристрастием к крепким напиткам, вряд ли кого-то волновало при дворе. Главное — политическая выгода.

Главное — союз. Главное — укрепить границы и получить доступ к тирским серебряным рудникам. Она была пешкой в этой игре, и пешкой ценной, потому что её дар, даже незадействованный, даже подавленный, делал её привлекательной партией для тех, кто хотел бы иметь в своем роду магическую кровь. Или для тех, кто, напротив, хотел бы заставить её молчать и никогда не использовать эту кровь. В любом случае, её мнение никто не спрашивал. И в этом была вся суть её существования.

Элизабет медленно повернулась. Она знала, что выглядит безупречно: платье из тяжелого аквамаринового бархата, расшитое по подолу и лифу мелким речным жемчугом, туго затянутый корсет, который делал её талию неестественно тонкой, волосы, уложенные в сложную прическу, над которой её камеристки трудились два часа, вплетая в локоны серебряные нити и крошечные сапфиры, под цвет глаз.

Маска принцессы. Она надела её, как только проснулась, и не снимала до самого вечера, пока не оставалась в одиночестве. Эта маска была её щитом и её тюрьмой одновременно. Она защищала её от чужих взглядов, от ненужных вопросов, от подозрений, но она же и не давала ей дышать, потому что под маской не было воздуха, под маской была лишь пустота, заполненная ожиданием момента, когда можно будет наконец сорвать её и остаться наедине с собой.

— Разумеется, леди Маргери, — её голос прозвучал ровно, без единой эмоции, без тени раздражения или скуки, которые она испытывала на самом деле. — Я готова.

Готова. Это слово она повторяла так часто, что оно потеряло для неё всякий смысл. Готова к чему? К очередной примерке, к очередному балу, к очередным смотринам, к очередной встрече с людьми, которые видят в ней лишь объект для торговли? Она была готова ко всему этому, потому что у неё не было выбора. Но где-то глубоко внутри, в самом дальнем уголке её сердца, всё ещё тлела искра надежды, что когда-нибудь слово "готова" будет означать нечто иное. Готова к свободе. Готова к жизни. Готова к тому, чтобы быть собой.

Послы из Тирской марки. Очередные старики с одутловатыми лицами, красными от вина и подагры, и сальными взглядами, которые будут оценивать её, как породистую кобылу на ярмарке, прикидывая, сколько политических выгод принесет её брак с их наследником. Или, что ещё хуже, их сыновья — напыщенные юнцы, говорящие исключительно о турнирах, охоте и собственных подвигах, большая часть которых, несомненно, была выдумана или, в лучшем случае, сильно преувеличена. Смотрины.

Это слово, словно яд, отравляло каждый её день, каждый час, каждую мысль о будущем. Король, её отец, был одержим идеей выдать её замуж за наиболее выгодного союзника. Дочь — это не наследница, дочь — это разменная монета, инструмент в большой политической игре, пешка, которую можно пожертвовать ради укрепления границ или заключения выгодного торгового договора. И чем старше она становилась, тем сильнее ощущала, как вокруг неё сжимается кольцо этих самых "смотрин", как сужается круг потенциальных женихов, как растет давление со всех сторон.

Её время истекало, и она это знала. Каждый прошедший год приближал её к тому моменту, когда отец наконец примет решение, и она будет вынуждена отправиться в дом незнакомого мужчины, чтобы жить там в качестве его собственности, его трофея, его украшения. И тогда даже эта позолоченная клетка покажется ей раем, потому что новая клетка может оказаться куда более тесной и куда менее позолоченной.

Она прошла мимо Маргери, не удостоив её взглядом, и направилась в гардеробную, где её уже ждали портной, его подмастерья с булавками и ножницами, и камеристки, готовые в любой момент прийти на помощь. Следующие два часа превратились в пытку тканью, булавками и бесконечными указаниями. Платье для бала было настоящим произведением искусства: переливающийся шелк цвета лунного света, расшитый тысячами крошечных кристаллов, которые вспыхивали при каждом движении, словно звезды на ночном небе. Оно было прекрасно. И совершенно, до отвращения, неудобно. Корсет сжимал ребра так, что каждый вдох давался с трудом, а тяжелые юбки, казалось, весили целую тонну, приковывая её к полу, лишая возможности не то что бежать, но даже просто двигаться свободно.

Это платье было еще одной метафорой её жизни: снаружи — блеск и красота, изнутри — удушье и несвобода. Каждый шов, каждая складка, каждая бусинка этого наряда были призваны подчеркнуть её статус, её принадлежность к правящему дому, но в то же время они были и цепями, которые приковывали её к этому статусу, не давая возможности вырваться. Она стояла неподвижно, как манекен, пока портной, сухонький старичок с бегающими глазками и дрожащими руками, прикалывал булавки к подолу, а его подмастерья, такие же суетливые и молчаливые, как мыши, поправляли складки, затягивали шнуровку, одергивали кружева. И все это время леди Маргери стояла в углу, сложив руки на груди, и наблюдала за процессом, как надзиратель в тюрьме наблюдает за заключенными. Её взгляд, холодный и цепкий, не упускал ни одной детали, ни одного неверного движения, ни одного лишнего вздоха. Элизабет чувствовала этот взгляд на своей коже, как прикосновение льда, и изо всех сил старалась не выдать своего раздражения.

Когда, наконец, с примеркой было покончено и Маргери, окинув принцессу критическим взглядом, отослала портного, Элизабет осталась наедине со своими камеристками. Но и их присутствие тяготило. Они были безмолвными тенями, глазами и ушами королевы, шпионами, приставленными к ней под видом прислуги. Каждое её слово, каждый жест, каждый вздох мог быть передан королеве-матери, которая, в свою очередь, доложит королю. Она не могла расслабиться ни на минуту. Даже когда она спала, камеристки дежурили за дверью, прислушиваясь к её дыханию, готовые в любой момент войти и предложить помощь, которая на самом деле была лишь предлогом для еще одного наблюдения. Элизабет давно перестала видеть в них живых людей.

Они были лишь частью того безупречного механизма, который окружал её с рождения и который был создан для того, чтобы держать её в узде. И она сама, в каком-то смысле, тоже была частью этого механизма, винтиком в огромной машине королевской власти. Разница была лишь в том, что у других винтиков не было собственного разума, а у неё был. И этот разум, этот внутренний голос, который она не могла заставить замолчать, был самым страшным её врагом. Потому что он не давал ей покоя, не давал ей смириться, не давал ей просто плыть по течению, как делали все вокруг. Он шептал ей о невозможном, о несбыточном, о том, что её жизнь могла бы быть иной. И в этом шепоте было столько искушения, столько соблазнительной горечи, что временами она готова была выжечь собственный разум, лишь бы обрести покой. Но магия не позволяла ей этого сделать.

Магия, как страж, охраняла её от безумия, потому что в безумии сила могла бы вырваться наружу и уничтожить все вокруг. И потому она была обречена на вечное бодрствование, на вечное осознание собственной несвободы, на вечную борьбу с желанием сорвать маску и закричать во весь голос.

— Оставьте меня, — приказала она, стараясь, чтобы голос звучал устало, а не властно. — Мне нужно отдохнуть перед балом. Разбудите за час до начала.

Камеристки, не смея перечить, бесшумно исчезли за дверью, как стайка испуганных мышей. Элизабет прислушалась к их шагам, затихающим в коридоре, к их приглушенным голосам, обсуждающим, вероятно, её бледность или рассеянный взгляд, и лишь затем позволила себе выдохнуть. Глубоко, словно сбрасывая невидимые путы, которые сковывали её грудь весь день. Она осталась одна. Хотя бы на пару часов.

Хотя бы до того момента, как за ней придут, чтобы снова надеть маску и вести на очередной спектакль под названием "жизнь принцессы". Эти часы одиночества были для неё священны. Они были её тайным сокровищем, её личным временем, которое она не собиралась ни с кем делить. В эти часы она могла быть собой, могла снять маску, могла дышать полной грудью и не бояться, что кто-то увидит её настоящую.

Она не стала переодеваться, просто скинула бархатные туфли, расшитые жемчугом, и, подойдя к стене, скрытой за гобеленом с изображением легендарной битвы при Светлой Заводи, нажала на один из каменных выступов. Этот выступ был незаметен глазу: маленькая шероховатость на идеально гладкой поверхности, которую можно было найти только на ощупь, зная, где искать. Раздался тихий щелчок, почти неслышный, и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая темный проход, из которого пахнуло прохладой и пылью веков. Этот запах был для неё слаще любых благовоний. Это был запах свободы.