Сергей Патрушев – Королевская кровь (страница 4)

Ей пришлось отдернуть руку, изобразив смущение, и потупить взгляд, как и подобает благовоспитанной принцессе. Она до сих пор помнила этот дикий, первобытный страх, который на мгновение исказил его красивое лицо, когда он почувствовал исходящую от неё угрозу. Это было только мгновение, но она его запомнила. Хорошо. Пусть боится. Пусть все они боятся. Может быть, тогда они оставят её в покое.

В дверь (в дверь её покоев, не в библиотеку) снова постучали. Элизабет вздрогнула, выныривая из своих мыслей. Уже пора? Она потеряла счет времени, погрузившись в изучение древних текстов и в свои горькие размышления. Она подняла голову, прислушиваясь.

— Да, — отозвалась она, но в следующую секунду поняла, что находится не в своих покоях, и звук её голоса эхом разнесся по подземному залу, отражаясь от каменных сводов и теряясь где-то в темноте.

Она прислушалась. Стук повторился. Он доносился откуда-то сверху, приглушенный толщей камня и дерева. Неужели её хватились раньше времени? Неужели Маргери решила проверить, чем занимается её подопечная? Или королева-мать прислала кого-то с новым поручением? Она поднялась с кресла, намереваясь вернуться, как вдруг заметила нечто странное, что заставило её замереть на месте.

На столе, прямо поверх раскрытого фолианта, лежал небольшой свиток, перевязанный черной шелковой лентой. Она могла поклясться, что его не было здесь минуту назад. Она только что смотрела на этот стол, на эту книгу, и никакого свитка там не было. Элизабет огляделась по сторонам, вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение, хоть какую-то тень, которая могла бы принадлежать незваному гостю. Тишина. Никого. И всё же свиток был здесь, лежал перед ней, как безмолвный вызов, как послание из другого мира.

Медленно, словно боясь спугнуть видение, она протянула руку и взяла свиток. Лента была холодной на ощупь, как лед, и скользила сквозь пальцы, как вода. Она развязала её, чувствуя, как её сердце начинает биться быстрее. Пергамент был плотным, матово-черным, не похожим ни на один известный ей материал, а буквы, выведенные серебряными чернилами, складывались в ровные, элегантные строки, которые, казалось, светились изнутри.

"Её Высочеству, принцессе Элизабет, чей светлый дар столь очевиден и столь безнадежно заперт в стенах Элизиума.

Приглашение.

Луна снова начнет свой путь к полноте через три ночи. В это время я буду ждать вас у старого, заросшего плющом фонтана в северной части Королевского сада. Мы оба знаем, что вы умеете быть незаметной, когда пожелаете.

Я предлагаю вам беседу, которая, возможно, поможет вам перестать задыхаться. Я предлагаю вам ключ от вашей позолоченной клетки.

Приходите одна. Или не приходите вовсе. Выбор, как и всегда, остается за вами.

С глубочайшим уважением и нетерпением,

Кайрус Теневой Шаг.

Член Совета Десяти Избранных."

Элизабет перечитала письмо трижды. Сначала быстро, жадно глотая слова, затем медленно, вдумываясь в каждую фразу, в каждое слово, в каждый знак препинания. Её сердце, казалось, перестало биться, а затем заколотилось с удвоенной силой, эхом отдаваясь в висках, в груди, в кончиках пальцев. Кайрус Теневой Шаг. Это имя было легендой, причем легендой, окутанной завесой тайны и страха. Один из Десяти Избранных — верховных магов королевства, подчиняющихся лишь королю и богу. Их сила была колоссальна, их знания безграничны, а их имена произносились с благоговением и трепетом, смешанным с изрядной долей суеверного ужаса. Они были почти богами, спустившимися на землю, и простые смертные не смели даже поднимать на них глаза. И один из них писал ей, девятнадцатилетней принцессе, запертой в золотой клетке, задыхающейся от собственной силы.

"Ключ от твоей позолоченной клетки..."

Что ему нужно? Чего он хочет? Зачем ему связываться с ней, с той, кого собственный отец считает лишь разменной монетой? Откуда он знает о её даре? О библиотеке? О её чувствах, о её внутренней борьбе, о её отчаянии? Он, должно быть, наблюдал за ней, следил, делал выводы. Или, возможно, он просто чувствовал её магию, как она чувствовала магию древних стен и забытых артефактов. Он предлагал беседу. Просто беседу. Но в этом "просто" таилась бездна. Это был шанс. Первый реальный шанс прикоснуться к чему-то большему, чем бесконечные примерки и смотрины, чем пустые разговоры и фальшивые улыбки. Шанс понять свою магию, научиться ею управлять, перестать быть рабой своей силы. Шанс перестать быть просто украшением, просто принцессой, просто товаром на ярмарке невест.

Она сжала письмо в руке так сильно, что костяшки побелели, а ногти впились в ладонь. Три ночи. Фонтан в северной части сада, старый, заросший плющом. Она знала это место. Оно было заброшено, скрыто от глаз густыми кустами и высокими деревьями, идеальное место для тайной встречи. Одна. Она должна пойти одна, без охраны, без фрейлин, без этого вездесущего надзора. Она могла бы это сделать. Она знала потайные ходы, знала, как избежать патрулей, как проскользнуть незамеченной. Ради себя. Ради той части себя, что была заперта глубоко внутри и медленно умирала, задыхаясь без воздуха, без выхода.

Она не могла принять решение просто так, в подземной тишине, вдали от реальности. Ей нужно было подумать, взвесить все "за" и "против", оценить риски. Но уже сейчас она знала, что любопытство, это пьянящее, запретное чувство, которое она так долго подавляла в себе, перевесило страх. Она должна была узнать, что он ей предложит. Она должна была увидеть его, поговорить с ним, понять, что за тайны скрывает этот загадочный маг. И, возможно, это была её единственная возможность.

Элизабет аккуратно сложила письмо и спрятала его в складках платья, у самого сердца. Затем, бросив последний взгляд на свою библиотеку, на этот островок свободы в море несвободы, она направилась к потайной двери. Ей нужно было вернуться. Бал. Послы. Игра. Маска. Но теперь у неё была тайна, которая согревала её изнутри лучше любого огня, которая придавала сил и заставляла сердце биться чаще. Тайна, которая делала предстоящий вечер не таким уж невыносимым, которая наполняла его смыслом и ожиданием.

Она вышла из тайного хода, и стена за ней бесшумно встала на место, скрывая проход от посторонних глаз. Стук в дверь её покоев стал настойчивее, в нем слышались нотки раздражения и тревоги.

— Ваше Высочество! — донесся встревоженный голос Маргери. — Уже пора готовиться! Вы слышите меня? Королева-мать будет недовольна, если вы опоздаете!

— Да, слышу, — ответила Элизабет, и её голос прозвучал на удивление спокойно и твердо, без тени страха или раздражения. — Войдите.

Леди Маргери вошла, и по её поджатым губам, по её холодному взгляду было видно, что она недовольна. Она окинула принцессу подозрительным взглядом, выискивая следы какого-то неповиновения, какой-то тайной жизни, но, не найдя ничего предосудительного, лишь слегка покачала головой. Принцесса выглядела безупречно, как всегда. Маска была на месте.

— Вы должны быть в большом зале через час, Ваше Высочество. Платье... — начала было Маргери.

— Я знаю, Маргери, — перебила её Элизабет, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала сталь, которая удивила даже её саму. — Я готова. Начнем.

Она прошла к гардеробной, чувствуя на себе пристальный взгляд старшей фрейлины. Позолоченная клетка. Да, она все ещё была заперта в ней, все ещё была экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение. Но теперь у неё в руках был не просто лист черного пергамента с серебряными буквами. У неё была надежда. И обещание, данное человеком, чье имя заставляло трепетать все королевство. Обещание ключа. И она намеревалась его получить, чего бы это ни стоило.

Глава 2. Цена крови

Три ночи пролетели как одно мгновение, и вместе с тем каждая из них тянулась бесконечно, словно вязкий, липкий сон, из которого невозможно выбраться, сколько ни пытайся. Время обрело странную, двойственную природу: днем оно неслось галопом, разрываясь на десятки церемоний, приемов, обязательных улыбок и пустых разговоров, а ночью застывало, превращаясь в густой кисель, в котором вязли мысли, страхи и надежды. Элизабет существовала в двух мирах одновременно, и ни в одном из них не могла обрести покоя.

Днем она играла свою привычную роль — принцесса, улыбающаяся на балах, склоняющая голову перед послами, выслушивающая комплименты, которые ничего не значили, и намеки, которые значили слишком много. Она была безупречна, как фарфоровая кукла, выставленная на всеобщее обозрение, и это безупречное совершенство давалось ей с каждым днем все труднее.

Маргери, наблюдавшая за ней с неослабевающим вниманием, не могла найти ни единого повода для недовольства, и это, казалось, раздражало ее еще больше, чем любое открытое неповиновение. Она чуяла перемену, но не могла понять, откуда исходит угроза, и от этого ее взгляд становился еще более цепким, еще более подозрительным. Но под этой безупречной маской бушевала буря, о которой не догадывался никто.

Каждую свободную минуту, каждую секунду, когда она оставалась наедине с собой, мысли Элизабет возвращались к письму, спрятанному в потайном кармане, который она собственноручно вшила в подкладку одного из своих дорожных плащей. Она сделала это ночью, при свече, стараясь, чтобы стежки были ровными и незаметными, и в тот момент чувствовала себя почти заговорщицей, почти преступницей, и это чувство было странно будоражащим. Письмо жгло ей грудь, словно раскаленный уголек, напоминая о себе при каждом движении, при каждом вдохе. Оно было то тяжелым, как камень, то невесомым, как пепел, но никогда не позволяло забыть о себе.