Сергей Патрушев – Королевская кровь (страница 1)

Сергей Патрушев

Королевская кровь

Глава 1. Позолоченная клетка

Запах воска, лилий и пудры — вот из чего состоял воздух Элизиума. Этот аромат, призванный олицетворять чистоту, невинность и божественное благословение короны, для Элизабет давно стал синонимом удушья. Он пропитывал каждую портьеру, каждый гобелен, каждый вдох, словно невидимая патока, обволакивающая и лишающая воли. Она стояла у высокого стрельчатого окна, оплетенного свинцовыми прожилками переплета, и смотрела вниз, на внутренний двор, где садовники, похожие отсюда, с высоты четвертого этажа, на декоративных жуков, сновали между кустами, подстриженными в форме геральдических грифонов. Каждое движение их ножниц было выверено до миллиметра, каждый лист, казалось, занимал свое место по негласному, но строжайшему указу, нарушить который было бы святотатством. Даже природа здесь, в самом сердце королевства, была закована в кандалы порядка.

Деревья не смели расти так, как им вздумается, их ветви были послушны воле садовников, их кроны были подстрижены в форме идеальных геометрических фигур, а цветы на клумбах высажены с такой точностью, что казались нарисованными искусной рукой художника, а не выросшими из земли живыми существами. Элизабет часто думала, что если бы она была деревом, то уже давно засохла бы от невозможности расти в том направлении, куда тянется её сущность, а не туда, куда указывает рука садовника.

Её собственные покои были не менее совершенны и не менее бездушны. Стены, обитые бледно-голубым шелком с вытканными серебряной нитью лилиями — символом их династии, — мягкий, рассеянный свет магических светильников, льющийся из хрустальных чаш, подвешенных к потолку на тонких цепочках, мебель из белого лакированного дерева с изящной позолотой, подушки, расшитые жемчугом, и ковры такой мягкости, что ноги утопали в них, как в облаке. Всё здесь кричало о статусе, о богатстве, о недосягаемой высоте, на которой она родилась и на которой, по замыслу судьбы, должна была провести всю свою жизнь. Но Элизабет чувствовала себя не принцессой, а экспонатом в этой идеальной шкатулке.

Драгоценной куклой, которую выставляют на обозрение, чтобы гости восхищались её красотой и покладистостью, но которую никто и никогда не спрашивает, чего хочет она сама. Позолоченная клетка, где прутья были искусно замаскированы под цветочные гирлянды и ажурную резьбу, а дверца заперта на замок, ключ от которого хранился у короля, у королевы-матери, у всего двора, у всех, кроме неё самой. И самое страшное, что она даже не знала, где находится этот замок, чтобы попытаться его взломать.

Она провела рукой по прохладному стеклу, оставляя на нем едва заметный след, который тут же исчез, как исчезает дыхание на морозе. Стекло было идеально чистым — слуги мыли его каждое утро, — и в нем отражалось её собственное лицо: бледное, с правильными, аристократическими чертами, доставшимися ей от матери, с высокими скулами, которые придворные льстецы называли "изящными", а она сама считала слишком острыми, с пухлыми губами, которые ей полагалось держать сжатыми в вежливой полуулыбке, и с глазами, цвет которых менялся в зависимости от освещения, от почти прозрачного голубого до глубокого сапфирового, как море перед штормом. В этих глазах, как в зеркале, отражалось всё её внутреннее смятение, вся та буря, что бушевала у неё в душе, несмотря на внешнее спокойствие. Но никто, к счастью, не умел читать по её глазам. Или делал вид, что не умеет. При дворе вообще было принято не замечать того, что может нарушить привычный порядок вещей, а истинные чувства принцессы, разумеется, были именно тем, что нарушало этот порядок.

Ей было девятнадцать. Возраст, когда кровь должна кипеть от предвкушения жизни, а мысли — витать в облаках грёз о великой любви, о дальних странствиях, о подвигах и приключениях. Она читала об этом в книгах — тех немногих романах, которые ей тайком приносила одна из младших фрейлин, прежде чем её перевели в другое крыло дворца за излишнюю болтливость. В этих книгах героини, такие же юные девушки, как она сама, переодевались в мужское платье и сбегали из родительских домов, чтобы следовать за своими возлюбленными, чтобы участвовать в битвах, чтобы увидеть мир, раскинувшийся за пределами их привычного существования. Элизабет проглатывала эти страницы с жадностью умирающего от жажды, который наконец-то нашел источник воды. Но вода эта была отравлена: она лишь разжигала в ней голод, который она не могла утолить, лишь усиливала боль от осознания собственного бессилия. Вместо этого её кровь кипела от другого — от магии, что текла по венам, словно расплавленное серебро, ища выхода и не находя его. Это было сродни постоянному, изнуряющему зуду, который она не могла унять, который преследовал её днем и ночью, во сне и наяву.

Она чувствовала её биение в кончиках пальцев, её гул в висках, её жар в груди, когда мимо проходил кто-то из придворных магов с их вычурными жезлами и мантиями, расшитыми рунами, или когда она случайно касалась древнего камня дворцовых стен, хранящих эхо тысяч заклинаний. Сила рвалась наружу, дикая, необузданная, первобытная, но её приходилось сдерживать, заковывать в броню этикета и безразличия, прятать за вежливой улыбкой и пустым взглядом. Принцесса не должна колдовать. Принцесса должна быть украшением. Принцесса должна молчать, улыбаться и ждать, пока её не выдадут замуж за наиболее выгодного союзника короны.

Это негласное правило, вбитое в неё с самого детства, было хуже любой тюрьмы. Оно было внутри неё самой, въелось в плоть и кровь, стало частью её существа. Каждый раз, когда она ощущала прилив силы, каждый раз, когда магия грозила вырваться из-под контроля, она слышала голос своей наставницы по этикету, старой карги по имени мадам Гризельда: "Леди не проявляет эмоций, Ваше Высочество. Леди не повышает голоса. Леди не бегает, не смеется слишком громко, не смотрит в глаза мужчинам, не говорит о своих желаниях. И уж тем более, леди никогда, никогда не колдует без разрешения Совета". Это "никогда" звучало как приговор. Её магия, её сущность, была объявлена вне закона в её собственной жизни.

Она помнила тот день, когда впервые осознала, что её дар — это не благословение, а проклятие. Ей было тогда лет семь или восемь. Она играла в саду, в том самом, что сейчас был так идеально подстрижен, а тогда казался ей безграничным лесом, полным тайн и чудес. Она бежала по тропинке, преследуя красивую бабочку с переливающимися крыльями, споткнулась о корень дерева и упала. Она ободрала колено до крови, и от боли и обиды из неё вырвался крик — но не обычный детский плач, а нечто большее. Из её ладоней вырвалась волна энергии, которая ударила по ближайшему дереву и расщепила его надвое, словно молния. Она сама испугалась не меньше, чем нянька, которая стала свидетельницей этого происшествия. Нянька, побелев от ужаса, схватила её на руки и побежала во дворец, где немедленно доложила обо всем королю и королеве-матери. В тот вечер Элизабет впервые узнала, что её магия — это не то, чем можно гордиться, а то, что нужно скрывать.

Тщательно и любой ценой. На следующий день мадам Гризельда уже давала ей первые уроки "сдерживания", которые, по сути, были уроками самоотрицания, уроками того, как игнорировать зов собственной крови, как душить собственный голос, как убивать в себе то, что делало её живой. И она научилась. О, она научилась это делать так хорошо, что временами сама начинала верить в то, что ничего не чувствует, что ей ничего не нужно, что она счастлива в своей позолоченной клетке. Но магия всегда возвращалась, врываясь в её сознание, как непрошеный гость, и напоминала о себе с новой силой, от которой невозможно было отмахнуться.

Легкий, но настойчивый стук в дверь заставил её вздрогнуть и оторваться от созерцания геометрически идеального сада. Она знала этот стук. Он был частью ежедневного ритуала, такого же неотвратимого, как восход солнца. Три удара, пауза, затем еще два. Так стучала только леди Маргери, её старшая фрейлина. Этот стук был отточен годами службы, и в нем не было ни капли теплоты или участия, только профессиональная вежливость, граничащая с холодностью. Элизабет ненавидела этот стук. Он означал, что её краткая передышка окончена, что пора снова надевать маску и выходить на сцену.

— Войдите, — произнесла она, не оборачиваясь, уже зная, кто это.

Дверь отворилась с тихим, хорошо смазанным скрипом, который, казалось, был еще одной деталью этого безупречного механизма, называемого жизнью принцессы. На пороге возникла фигура леди Маргери, её старшей фрейлины и, по совместительству, цербера, приставленного королевой-матерью. Маргери была воплощением всего, что Элизабет ненавидела в придворной жизни: безупречная осанка, прямая, как древко копья, спина, вежливая улыбка, не достающая глаз, и голос, похожий на журчание ручейка, в котором, однако, при малейшем неудовольствии слышался отчетливый звон стали.

Она была на двадцать лет старше Элизабет, но выглядела так, будто время не имело над ней власти, застыв в вечной, холодной красоте, которая казалась скорее пугающей, чем привлекательной. Её темные волосы были всегда уложены в идеальный пучок, а серые глаза смотрели на принцессу с той смесью почтения и снисходительности, которая ясно давала понять: Маргери здесь главная, а Элизабет — лишь подопечная, за которой нужно присматривать. В каждом её движении, в каждом жесте, в каждом слове чувствовалась несокрушимая уверенность в собственном превосходстве, та самая уверенность, которую даёт лишь полное и безоговорочное подчинение существующему порядку вещей. Маргери никогда не задавала вопросов. Она просто выполняла приказы. И в этом была её сила и её ущербность одновременно.