Сергей Патрушев – Король душ (страница 2)
Дмитрий проследил за его жестом. Там ничего не было. Только бетонный блок заграждения. — Какой терминал?! Посмотрите на меня! Я прозрачен! Меня сбила машина!
— Все мы кем-то сбиты, философ, — равнодушно бросил старик. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и вдруг начал рассыпаться. Сначала облетел воротник плаща, превратившись в горстку серой пыли, потом осыпались руки, обнажая висящие в воздухе манжеты рубашки. Через секунду на месте пенсионера остался лишь контур из того же пепла, который тут же подхватил ветер и развеял над рекой.
Взрыв бессильной ярости охватил Дмитрия. Он сжал кулаки, чувствуя, как дрожат плечи. Безумие. Массовое, коллективное безумие. Сбой матрицы.
Он снова перевел взгляд туда, где только что стоял старик. И замер.
На влажном бетоне перил светился след. Он не был похож на обычную лужицу химического фосфора. Это была вязь символов, выжженная прямо в реальности. Они парили в миллиметре над поверхностью камня, пульсируя мягким, внутренним светом холодного оттенка — нечто среднее между глубокой морской водой и старым рентгеновским снимком.
Символы напоминали одновременно скандинавские руны и кардиограмму умирающего сердца. Они складывались в короткую фразу, написанную изящной, каллиграфической вязью. Буквы постоянно перетекали одна в другую, сопротивляясь попытке человеческого мозга считать их форму.
Дмитрий подошел вплотную, завороженный этим сиянием. Тепло, исходящее от знаков, было единственным физическим ощущением, доступным ему с момента пробуждения. Он осторожно вытянул руку, ожидая, что пальцы пройдут сквозь свет, как проходили сквозь всё остальное.
Ладонь наткнулась на преграду. Невидимую, но твердую, как закаленное стекло. Световой узор оказался материальным. Более того — он реагировал на прикосновение.
Как только кончики пальцев Дмитрия коснулись границы свечения, символы пришли в движение. Они начали отрываться от бетона, собираясь в единую спираль. Свечение стало интенсивнее, больно резанув по глазам, привыкшим к полумраке. Воздух вокруг ладони сгустился, создавая эффект статического электричества — волоски на руках встали дыбом.
А затем реальность моргнула.
Не было ни яркой вспышки, ни звука. Просто в одну миллисекунду существовал мост, река, запах гари и светящаяся надпись, а в следующую — всё исчезло.
Серый туман схлопнулся внутрь самого себя, превращаясь в идеальную точку абсолютной тьмы. Звук отключили полностью. Исчез гул ветра, плеск воды, далекий городской шум. Наступила тяжелая, бархатная тишина вакуума. Дмитрий перестал чувствовать собственные ноги. Он не падал, не летел, не стоял — понятие гравитации аннулировалось вместе с остальным миром. Осталось только зрение, фиксирующее эту бескрайнюю черноту, и то единственное чувство, которое невозможно ампутировать — собственное «Я».
Светящиеся символы вырвались из-под его ладони и зависли прямо перед лицом. Теперь они не составляли слов. Они вращались вокруг своей оси, распадаясь на отдельные геометрические элементы. Прямая линия. Угол в сорок пять градусов. Замкнутый круг. Перечеркнутый ромб.
Они входили прямо в зрительный нерв, минуя хрусталик. Информация транслировалась напрямую в кору головного мозга, обходя фильтры языка и логики.
Утилизирована. Слово упало в сознание тяжелым свинцовым шаром. Не умерла. Не погибла. Утилизирована. Как просроченный продукт, как сломанная мебель.
— Куда? — крикнул Дмитрий в пустоту. Его голос вернулся к нему искаженным эхом, разбившись на тысячу шепчущих осколков. — Куда изъятию?!
Перед словом «Реквизиторий» вспыхнула новая руна — острый, хищный клин, направленный вниз. Она вызывала ассоциацию с мясницким крюком.
— Я не вещь! — взревел Дмитрий. Паника переросла в чистую агрессию. Адреналин, которого не могло быть в бестелесном состоянии, ударил в вены фантомной болью. — Покажи мне свое лицо, трус!
Он бросился вперед, сквозь вращающиеся символы, готовый голыми руками разорвать саму суть этого бюрократического космоса. Он ожидал встретить сопротивление, стену, хоть что-то.
Но прошел сквозь свет беспрепятственно. Руны позади него рассыпались золотистым песком.
Чернота перед ним начала редеть, становясь сначала графитовой, потом сизой. Пространство обретало объем. Дмитрий зажмурился, готовясь к очередной пытке неизвестностью, а когда открыл глаза, понял, что стоит на коленях.
Под ногами был мрамор. Идеально белый, зеркально гладкий, холодный до состояния ожога. Он поднял голову.
Зала не имело конца. Потолок терялся где-то в стратосфере, поддерживаемый колоннами толщиной с секвойю. Стены отсутствовали — вместо них простирался тот же белый камень пола, уходящий в бесконечность. Освещение было равномерным, бестеневым, исходящим отовсюду сразу. Здесь не было верха и низа, только бесконечная плоскость.
И повсюду стояли люди.
Тысячи, десятки тысяч. Старые, молодые, мужчины, женщины, дети разных эпох и народов. Они стояли ровными, идеально прямыми рядами, тянущимися за горизонт. Все смотрели строго перед собой. Их лица были абсолютно одинаковыми — лишенными всяких черт. Гладкие овалы из бледного фарфора, на которых не было ни глаз, ни рта, ни носа.
Они не дышали. Не переминались с ноги на ногу. Лишь иногда по гладкой поверхности чьего-нибудь лица пробегала тонкая трещина, словно пересыхающая земля, чтобы через секунду бесследно затянуться.
Дмитрий вскочил на ноги, оглядываясь. Он узнал некоторых. Вот женщина в платье девятнадцатого века, сжимающая в руке кружевной платок. Вот советский рабочий в промасленной робе. Вот парень в спортивном костюме из девяностых, с массивной золотой цепью на шее. Призраки всех мастей.
— Эй! — Дмитрий подбежал к рабочему, схватил его за плечо. Рука встретила привычное сопротивление — эти тени были плотнее, чем он сам. — Мужик! Очнись! Где мы?
Рабочий медленно, механически повернул к нему свою гладкую голову. Отсутствие черт пугало сильнее любой маски. — Линия двести четырнадцать, сектор «Б», — произнес он монотонным женским голосом, хотя тела принадлежали мужчинам. — Ждем распределения. Прошу сохранять дистанцию в полтора метра. Нарушители отправляются на переплавку.
Он отвернулся, снова вперив пустой взгляд в бесконечность.
Дмитрий отпустил его плечо, чувствуя, как остатки здравомыслия вытекают сквозь пальцы. Переплавка. Распределение. Реквизиторий.
Он отошел назад, пока не уперся спиной в одну из исполинских колонн. Прижавшись к прохладному камню, он сполз обратно на пол, подтянув колени к груди. Впервые за всю жизнь ему захотелось потерять сознание, просто выключиться, как перегоревшая лампочка, чтобы прекратить этот поток невыносимой, античеловеческой жути.
Где-то далеко, в противоположном конце бесконечного зала, воздух задрожал. Пространство пошло мелкой рябью, как вода от брошенного камня. Ряды безликих фигур синхронно, как единый механизм, сделали шаг вперед. Затем еще один.
Прямо из воздуха, рассекая белизну зала, начала проступать огромная арка. Она состояла из того самого пульсирующего света, который Дмитрий видел на мосту, только увеличенного в сотни раз. Арка была сделана из жидкого металла и чистой боли.
Когда формирование завершилось, из центра свечения выступила фигура.
Она не шла. Она выступала, продавливая собою ткань мироздания. Ростом вдвое выше самых высоких колонн, сотканная из переплетающихся черных нитей и серебряной проволоки. Вместо головы — сложный оптический прибор, состоящий из сотен вращающихся линз разного диаметра. Когда линзы фокусировались на ком-то из толпы, раздавался тихий щелчок, похожий на работу фотоаппарата.
Существо подняло правую руку. На месте кисти находилась гигантская канцелярская печать, покрытая засохшими чернилами цвета венозной крови.
Толпа безликих пришла в движение. Ряды ускорились, переходя на размеренный, ритмичный марш. Первые шеренги вошли в арку.
Дмитрий смотрел на это, парализованный ужасом. Он понимал, что следующим пойдет он. Что его аномальность — способность двигаться быстрее остальных, наличие остатков личности — не спасет его, а сделает целью номер один для этих механических богов-бухгалтеров.
Нужно бежать. Но куда? Везде лишь белый мрамор и ряды идущих на убой душ.
Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить хоть какую-то молитину. Бабушка водила его в церковь в детстве, но он запомнил только запах ладана и тяжесть деревянного пола. «Отче наш, сущий на небесах…» Слова путались, буквы соскальзывали.
Внезапно периферийное зрение уловило движение.
Совсем близко, слева от колонны, воздух сгущался иначе. Там, где должны были быть другие молчаливые фигуры, образовалась зона пустоты.
Дмитрий медленно повернул голову.
Там, прислонившись к мрамору небрежно, по-человечески сутулясь, стоял человек.
У него было лицо. Резкое, асимметричное, с глубокими складками у рта. Темные волосы спутаны, на левой скуле красовался свежий кровоподтек. Одет он был в обычные черные брюки и кожаную куртку-косуху, неуместную среди этой стерильной вечности. На ногах — тяжелые армейские берцы, оставляющие на белом полу едва заметные царапины.