Сергей Патрушев – Книга бесконечности (страница 1)
Сергей Патрушев
Книга бесконечности
Глава 1. Тот, кто считает шаги
Город просыпался медленно, будто нехотя, разлепляя влажные от ночного тумана веки окон. Где-то внизу, в каменном мешке улицы, уже заворчал первый утренний автобус, его двигатель кашлял и надсадно гудел, пытаясь разогнать холод в проржавевших жилах. Но здесь, на восьмом этаже старого дома, стояла та особенная, ватная тишина, которая бывает только на грани ночи и дня. Тишина, в которой слышно, как оседает пыль на корешках книг и как где-то за стеной, в квартире одинокой старухи, тоненько и жалобно поет свою бесконечную песню чайник.
Марк сидел на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрел, как небо над крышами наливается густым, акварельным сиреневым светом. Ему было двадцать семь, и он считал шаги. Не всегда, не постоянно, а только когда внутри нарастало это знакомое, тягучее чувство, будто время вокруг него начинает течь слишком быстро, обтекая его, как вода обтекает камень, оставляя его неподвижным и холодным в самом центре бурлящего потока.
Сегодня шаги начались ровно в пять часов сорок три минуты. Он отстукивал ритм подушечками пальцев по старому, чуть шершавому подоконнику. Один удар – секунда. Два удара – две. Он сбивался на сотом, начинал заново. Это было его тайное заклинание против пустоты, способ удержать ускользающие мгновения, заставить их подчиниться простой арифметике.
Внизу, во дворе-колодце, дворник дядя Гриша уже шаркал метлой по асфальту, сгребая в кучу вчерашние окурки, обертки от конфет и прелые листья, принесенные неизвестно откуда. Движения его были размеренными, почти ритуальными. Он тоже считал, думал Марк. Только он считал взмахи метлы, а вместе с ними – дни, оставшиеся до пенсии, до покоя, до бесконечности, которая для него, наверное, была просто очень долгим сном.
Комната за спиной Марка была заставлена книгами. Они громоздились на стеллажах от пола до потолка, лежали стопками на столе, на полу, на продавленном диване. Тысячи жизней, тысячи судеб, застывших в переплетах, ждали своего часа. Марк работал корректором в маленьком, почти разорившемся издательстве, и его мир состоял из чужих слов. Он выискивал в них ошибки, вычищал опечатки, делал чужие тексты идеальными, но при этом собственные мысли казались ему корявыми и не стоящими бумаги, на которой их можно было бы записать.
Сиреневое небо начало светлеть, пробиваясь сквозь пыльное стекло. Луч солнца, тонкий и острый, как игла, проткнул полумрак комнаты и упал на корешок одной из книг, стоявших на верхней полке. Марк не сразу обратил на это внимание, но свет, казалось, задержался на ней дольше, чем на других. Кожаный переплет тускло блеснул золотым тиснением, которое Марк видел каждый день, но сегодня оно показалось ему незнакомым. Или, может быть, он просто никогда не вглядывался в него по-настоящему.
Он слез с подоконника, чувствуя, как затекли ноги, и подошел к стеллажу. Книга стояла между потрепанным томиком Борхеса и дореволюционным справочником по высшей математике. Название было вытеснено на корешке выцветшей, но все еще различимой вязью: «Книга Бесконечности». Марк нахмурился. Он не помнил, чтобы покупал ее. Он не помнил, чтобы вообще когда-либо видел ее.
Он протянул руку и снял книгу с полки. Пальцы ощутили не привычную прохладу бумаги, а странное, едва уловимое тепло, словно книгу только что держали в руках. Переплет был из темно-вишневой, местами потертой на сгибах кожи, украшенный медными уголками. Ни имени автора, ни издательства, только заглавие.
Марк открыл книгу на первой странице. Она была пуста. Абсолютно чистая, без единой пометы, без следов типографской краски. Он перелистнул. Вторая, третья, пятая страницы – все было девственно белым. Лишь легкий запах старой бумаги, немного сладковатый и пыльный, подтверждал, что книга не новая, что она прожила долгую жизнь, но так и не решилась никому открыть свою тайну.
Марк хмыкнул и хотел уже поставить ее на место, решив, что это чей-то забытый или неудачный подарок, как вдруг свет за окном изменился. Солнце, поднявшееся чуть выше, залило комнату ярким, почти осязаемым потоком. И в этом потоке Марк увидел то, чего не замечал раньше. На первой, пустой странице книги проступили буквы. Они были бледными, призрачными, видимыми только под определенным углом, но они были.
С замершим сердцем, в котором шаги наконец-то прекратились, уступив место глухому и мощному удару, Марк поднес книгу к окну. Буквы, словно наливаясь светом, становились все четче. Они складывались в слова. Всего несколько строк в самом верху страницы.
«Тот, кто держит в руках эту книгу, уже сделал первый шаг. Шагов этих будет много. Ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти до самого начала».
Марк перечитал фразу три раза. Глупая шутка, подумал он. Очередной типографский брак или чья-то хитрая задумка. Но буквы не исчезали. А под ними, чуть ниже, на чистом листе, начала проступать еще одна надпись. Она была короче.
Он смотрел, как перо невидимого писца выводит слова, и узнавал их. Это был его почерк. Неровный, торопливый, с незаконченными хвостиками у букв.
«Пять часов сорок три минуты. Сто сорок седьмой шаг. Я снова здесь».
Марк почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с утренней прохладой. Он оглянулся на пустую комнату, на улицу за окном, где дворник дядя Гриша как раз закончил мести и присел на скамейку закурить. Мир за окном был прежним. Но мир у него в руках только что перестал быть просто книгой. Он стал зеркалом. Зеркалом, в котором отражалась не его внешность, а сама ткань его жизни, его мыслей, его одержимости счетом.
Марк снова посмотрел на страницу. Слова его почерком ждали ответа. Он провел пальцем по строчкам, словно пытаясь стереть их, сделать так, чтобы все вернулось на свои места. Но буквы оставались, они будто впитались в бумагу. Тогда, не зная зачем, он заговорил вслух. Голос его прозвучал хрипло и непривычно громко в утренней тишине комнаты.
– Это невозможно, – сказал он книге. – Этого не может быть. Я не писал этого.
Книга, разумеется, не ответила. Но Марку показалось, что тепло переплета стало чуть сильнее, словно внутри шевельнулось что-то живое. Он резко захлопнул ее. Звук получился глухим, тяжелым, как удар сердца.
Он прошелся по комнате, стараясь не смотреть на стеллаж. Подошел к столу, взял чашку с остывшим кофе, отпил глоток. Горькая жидкость обожгла горло, возвращая к реальности. Реальности, в которой не бывает книг, пишущих твоим почерком.
– Просто совпадение, – произнес он уже громче, обращаясь к портрету Борхеса, висевшему над столом. – Оптическая иллюзия. Усталость. Я слишком много работаю.
Писатель на черно-белой фотографии смотрел на него слепо и мудро, ничего не объясняя.
Марк поставил чашку и снова подошел к окну. Дядя Гриша уже докурил и теперь неторопливо шел к подъезду, волоча за собой метлу, как старое, надоевшее ружье. Марк хотел крикнуть ему, спросить, видит ли он что-нибудь странное в окнах восьмого этажа, видит ли он самого Марка, стоящего с книгой в руках, или же его фигура тоже кажется дворнику призрачной и ненастоящей. Но он не крикнул.
Вместо этого он снова открыл книгу. На этот раз осторожно, будто боясь спугнуть наваждение. Страница с его почерком была на месте. И больше ничего нового не появилось. Марк выдохнул, почти разочарованно.
– Кто ты? – тихо спросил он, глядя на пустые листы. – Откуда ты взялась?
И вдруг ему показалось, что легкий сквозняк, идущий откуда-то из щелей старой рамы, колыхнул страницы. Они перевернулись сами собой, открыв чистый разворот. А затем, на глазах у Марка, в самом центре левой страницы начала проступать надпись. Не его почерком. Другим – старомодным, витиеватым, с длинными хвостами у букв «д» и «з».
«Ты ищешь меня так долго, Марк. Сто сорок семь шагов только сегодня утром. А сколько за всю жизнь? Я ждала, когда ты перестанешь считать и начнешь спрашивать».
Марк попятился. Нога зацепилась за стопку книг на полу, и он едва не упал, ухватившись за край стола. Чашка с кофе опрокинулась, коричневая жидкость растеклась по рукописи, над которой он просидел весь вчерашний вечер. Он даже не взглянул на нее.
– Этого не может быть, – повторил он, но голос сорвался на шепот.
Книга лежала на подоконнике, залитая утренним солнцем, и выглядела совершенно обычно. Старая, потрепанная, безмолвная. Марк сделал шаг к ней, потом еще один. Осторожно, как к спящему зверю, он протянул руку и коснулся страницы. Бумага была теплой. И чистой. Надпись исчезла.
– Я схожу с ума, – выдохнул Марк.
Он рывком закрыл книгу, схватил ее и, не надевая куртки, выбежал в коридор. Ему нужно было выбраться из этой комнаты, из этого дома, нужно было увидеть других людей, услышать их голоса, убедиться, что мир не сошел с орбиты.
Он влетел в лифт, жадно нажимая кнопку первого этажа. Старая кабина дернулась и поползла вниз, жалобно скрипя тросами. Марк прижал книгу к груди и чувствовал, как сквозь кожу переплета пробивается ровное, живое тепло, похожее на биение огромного, медленного сердца. И в такт этому биению, где-то на грани слышимости, в его голове снова зазвучал счет.
Один. Два. Три. Четыре. Этажи уходили вниз, в бесконечность.