Сергей Патрушев – Клинок Судьбы (страница 4)

— Впусти, — бросил он.

Вошел запыленный всадник. Он поклонился, тяжело дыша. — Ваше Величество… — начал он, но осекся, взглянув на короля. — Государь? Вы… вы так молоды. И… простите мою дерзость, но волосы… ваши волосы были почти седыми от горя еще неделю назад.

Алдрик посмотрел на свои темные, густые волосы. — Докладывай, — холодно приказал он, игнорируя слова гонца.

— Ваше Величество, — гонец сглотнул, его глаза бегали от короля к королеве, которая застыла у окна. — В столице бунт. Граф де Моро объявил вас… то есть, он объявил, что вы пали жертвой темного колдовства и неспособны более править. Он запер Малый Совет в их покоях. Чернь на улицах жжет лавки менял. Гарнизон расколот. Барон Этьен удерживает Восточные ворота лишь с тремя десятками наемников. Он пишет, что если вы не вернетесь с войсками до заката, город падет.

Алдрик слушал. Он слушал о падении своего королевства так же, как слушал бы доклад о ценах на рыбу в порту. Он понимал каждое слово. Он понимал масштаб катастрофы. Но мозг обрабатывал эту информацию как сухую статистику.

— Вели седлать коней, — сказал он гонцу. — Мы выезжаем через час. Возьмем Серебряную гвардию.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — гонец попятился к двери, все еще косясь на короля с суеверным ужасом.

Когда за ним закрылась дверь, Алдрик тяжело оперся о стол. — Мне нужно уехать, — сказал он, не глядя на Аделию. — В столице беспорядки.

Аделия обернулась. Ее лицо было бледным. — Беспорядки? Эдмунд в замке

Глава 2. Маг, видящий нити

Маяк на Перевале Мертвых Ветров не горел уже триста лет.

Его каменное тело, изъеденное солью и ветрами, которые здесь никогда не стихали, торчало из скалы, как гнилой зуб. С вершины, где когда-то пылало зачарованное пламя, открывался вид на Оскаленное море — черную, вечно штормящую воду, бьющуюся о клыки базальтовых рифов. Здесь не жили даже птицы. Небо над перевалом было затянуто свинцовой пеленой, из которой то и дело срывался не дождь и не снег, а колючая ледяная крупа, режущая кожу до крови.

Алекс жил не в самом маяке. Он облюбовал сеть естественных пещер, уходящих глубоко в чрево горы. Внутри не было ни факелов, ни магических светляков. Тьма здесь была абсолютной, густой, как деготь. Но для Алекса она не была препятствием.

Его глаза всегда светились. Едва заметным, призрачным голубым светом, словно в глазницы ему налили жидкий лунный свет. Это не было отражением — свет шел изнутри, пробиваясь сквозь веки даже когда он спал. Это была цена. Или, как он сам предпочитал думать, абонентская плата за аренду его тела у мироздания.

Он сидел на голом камне в самой глубокой каверне, скрестив ноги. Перед ним в воздухе висела паутина. Но она была соткана не из паучьего шелка. Она состояла из тончайших, вибрирующих струн света — золотых, серебряных, багровых, аспидно-черных. Каждая нить была жизнью. Каждая микровибрация на нити была выбором, словом, вздохом.

Алекс не просто смотрел на них. Он был ими.

Его сознание не было заперто в черепной коробке. Оно растекалось по этой паутине, ощупывая узелки вероятностей. Вот золотая нить — толстый, уверенный шнур судьбы графа де Моро. На ней завязан тугой, кровавый узел через три дня: штурм Восточных ворот, предательство наемников Этьена, алая лужа в тронном зале. Алекс видел это не как картинку, а как неизбежный аккорд в симфонии. Он мог бы коснуться этой нити, ослабить натяжение, и граф умер бы от несварения за ужином. Но Алекс не трогал чужие нити без крайней нужды. Каждое вмешательство требовало компенсации. Баланс был жестоким бухгалтером.

Он перевел взгляд — не глазами, а фокусом воли — на запад. Там, за сотни лиг, сквозь толщу гор и болот, тянулась тонкая, почти невидимая, вибрирующая как струна лютни, серебряная нить.

Алдрик.

Король сейчас трясся в седле, его лицо было серым от усталости и той пустоты, что поселилась у него в груди. Алекс чувствовал это на вкус — вкус пепла и морозного железа. Он видел, как Алдрик отдает приказы капитану Гарету, как его голос звучит ровно и властно, но под этой броней скрывается вопль. Король думал, что купил возвращение жены. Наивный. Алекс никогда не возвращал мертвых. Он лишь переписывал момент их ухода, создавая дубликат, куклу, в которую мироздание отказалось вдыхать истинную жизнь.

Маг провел рукой сквозь светящуюся паутину. Нити прошли сквозь его пальцы, не оставив следа, но оставив ощущение — покалывание чужих судеб на коже.

Он знал, что гонец уже в пути.

В судьбе королевского вестового, молодого рыцаря по имени Итан, нить была почти черной. Она вибрировала так сильно, что грозила лопнуть. Алекс видел разветвление. Если Итан вернется в столицу с пустыми руками, если он скажет «старик со светящимися глазами посмеялся мне в лицо», на первом же привале его горло перережут люди графа. Де Моро не терпит неудачников, принесших дурные вести. Смерть будет быстрой, но унизительной.

Если же Итан уговорит Алекса поехать, его нить станет золотой, но короткой. Он погибнет в грядущей резне у Восточных ворот, пронзенный тремя арбалетными болтами, защищая спину короля. Смерть будет героической.

В обоих вариантах Итан был мертв. Разнилась лишь декорация и степень мучительности.

Алекс вздохнул. Голубое свечение его глаз на мгновение вспыхнуло ярче, осветив сырые стены пещеры. Ему было скучно. Смертельно, вселенски скучно. Триста лет на краю света, где единственными собеседниками были ветер и камни, научили его ценить даже чужую агонию.

Скрежет когтей по камню и тяжелое, сбитое дыхание раздались у входа в каверну.

Гонец ввалился внутрь, едва не рухнув на колени. Он был закован в сталь с головы до ног, но доспехи не спасали от пронизывающего холода пещеры. По забралу его шлема тек конденсат дыхания, мгновенно замерзая ледяной коркой. — Ваше магичество! — прохрипел Итан, срывая шлем. Его лицо было белым, обмороженным. — Я… я от Его Величества короля Алдрика! У меня указ! Золотая печать!

Он трясущимися руками развернул пергамент. Тяжелый сургуч блеснул в тусклом голубом свете глаз Алекса.

Маг даже не шелохнулся. Он продолжал сидеть на камне, глядя сквозь рыцаря на паутину. — Положи на пол, — ровным голосом сказал Алекс. — И сними перчатки. Металл здесь ворует тепло у камня, а камень этого не любит. Он может забрать его вместе с пальцами.

Итан вздрогнул, словно его ударили. Он послушно разжал закоченевшие пальцы. Свиток упал на пол с тихим шорохом. Рыцарь стянул перчатки из дубленой кожи, его руки были синими. — Король… он сказал, что вы… что вы можете спасти ее. Королеву. Он сказал, что цена не имеет значения.

— Король всегда так говорит, — Алекс наконец поднялся. Его движения были плавными, текучими, лишенными человеческой резкости. Казалось, он не идет по полу, а перетекает из одной точки пространства в другую. — «Цена не имеет значения» — это самая дорогая фраза в мире. Обычно ее произносят те, кто собирается платить чужой кровью.

Он подошел к свитку. Наклонился. Его пальцы, длинные и бледные, зависли в дюйме над сургучом. — Не трогай, — бросил он Итану, который дернулся было поднять пергамент. — Печать обжигает. В ней слишком много отчаяния. Оно токсично.

Алекс закрыл глаза. Его собственное голубое свечение померкло, зато паутина нитей вокруг него вспыхнула ослепительным пожаром. Он погрузил свое сознание не в пергамент, а в саму суть королевского приказа.

Он увидел Алдрика в тронном зале неделю назад. Увидел его отчаяние. Увидел советника Этьена — хитрую, многовекторную нить, которая плела заговор одновременно во все стороны, готовясь предать и короля, и графа, и самого Алекса, если это потребуется для выживания системы.

Затем он заглянул чуть дальше. За горизонт настоящего.

Он увидел возвращение. Увидел Алдрика, въезжающего в столицу во главе Серебряной гвардии. Увидел, как народ, еще вчера готовый растерзать короля за бездействие, падает на колени, потому что на крупе его коня сидит она. Живая. Улыбающаяся.

Алекс видел праздник. Видел, как Этьен организует торжества с безупречной эффективностью. Видел, как граф де Моро скрипит зубами, но склоняет голову, признавая силу чуда.

А затем он увидел то, ради чего Этьен и затевал эту игру.

Король изменился. Алдрик Мудрый исчез. На троне сидел человек с пустыми глазами, который безупречно управлял государством, подписывал указы, вел войны, но внутри которого выгорела дотла та самая искра, что заставляет человека любить, ненавидеть, сомневаться и творить. Он стал идеальным механизмом. И механизмом этим управлял не он.

Этьен. Нить советника теперь была привязана к каждому решению короля невидимыми, но прочными поводками. Там, где раньше Алдрик спорил, теперь он просто кивал. Там, где он проявлял милосердие по велению сердца, теперь он проявлял его по расчету Этьена, который убедил «пустого» короля, что милосердие — выгодная долгосрочная инвестиция.

Алекс видел, как Аделия-кукла правит двором. Она была совершенна. Ее улыбка никогда не дрожала, ее суждения всегда были справедливы, ее любовь к сыну была математически выверена. Но Эдмунд… бедный мальчик Эдмунд. Он сходил с ума. Он чувствовал, что спит в одной комнате с матерью, но это не его мать. Он пытался поймать ее взгляд, но его там не было. Девятилетний ребенок, запертый в золотой клетке с идеальными призраками. Его нить истончалась, дрожа на грани разрыва. Самоубийство в возрасте двадцати лет. Красивая, тихая смерть от сонного зелья.