Сергей Патрушев – Хранители времени (страница 5)

– Где мы? – прошептала она. – Что случилось?

Леня посмотрел на свои руки. Они были чистыми, без шрамов и мозолей, молодые руки студента, который еще не знает, что такое работать слесарем. Он провел по лицу – гладкое, без морщин. Поднес руку к груди – сердце билось ровно, сильно, как в двадцать лет.

– Камень, – выдохнул он, оглядываясь. – Где камень?

Камень лежал там же, на земле, под кустом сирени, но теперь он не светился. Он был просто черным, холодным булыжником, какие валяются повсюду.

– Вы выглядите моложе, – сказала Аня, разглядывая его. – Намного моложе. И одежда… смотрите!

Леня посмотрел на себя. Вместо потертого пальто на нем была легкая куртка, которую он носил лет десять назад, и джинсы, купленные еще в те времена, когда джинсы были роскошью.

– Это не сон, – сказал он медленно. – Это происходит на самом деле.

Аня вдруг вскрикнула и схватилась за голову. Она смотрела на свои руки, на платье, на босоножки – все это было не ее, вернее, не то, в чем она пришла.

– Я помню этот день, – прошептала она. – Четвертое июня. Две тысячи пятнадцатый год. Я приехала в Петербург поступать, и мы с Настей гуляли в этом районе. И я потеряла сережку, мамину, старинную, здесь, в этом дворе… Мы искали, но не нашли.

Она машинально поднесла руку к уху. В ухе висела сережка – та самая, старинная, с голубым камнем.

– Значит, мы вернулись, – сказал Леня. – Камень вернул нас в прошлое. Но зачем? И почему мы оба помним то, что было?

– Может быть, потому что мы прикоснулись одновременно? – предположила Аня. – Вы держали камень, но я держалась за вас. За руку.

Леня посмотрел на их руки. Они и правда были сцеплены – видимо, в тот момент, когда он схватил камень, Аня инстинктивно ухватилась за него.

– Нам надо найти Настю и Марата, – сказал он. – Они там, в ресторане… то есть, они будут там только через семь лет. Но сейчас, в этом времени, где они?

– Настя здесь, – вдруг сказала Аня, глядя куда-то в сторону арки. – Я помню. Мы должны были встретиться у метро, но я опоздала, потому что искала сережку. А она пошла меня искать и нашла здесь, во дворе. Мы сидели на той скамейке, – Аня кивнула на старую деревянную скамью, – и ели мороженое.

– Значит, скоро она появится, – Леня все еще не мог прийти в себя. Он смотрел на этот двор, залитый солнцем, на цветущую сирень, на кошку, которая лениво потягивалась на крыльце, и не верил, что еще полчаса назад здесь была зима, снег, вечер, и он был старым, уставшим, почти сломленным человеком.

– Что мы будем делать? – спросила Аня, и в голосе ее слышалась паника. – Мы не можем просто… жить дальше? А наши семьи? А всё, что было?

– Я не знаю, – честно ответил Леня. – Но камень дал нам шанс. Зачем-то дал. Может быть, чтобы мы всё исправили. Чтобы я не бросил писать. Чтобы мама не болела, чтобы я успел сказать ей что-то важное. Чтобы ты… чтобы мы…

Он не договорил. В арке показалась Настя. Она была точно такой же яркой, как в ресторане, только моложе, без той легкой усталости во взгляде, которая появляется после многих лет большой жизни. На ней было короткое цветастое платье и смешные очки в красной оправе, а в руке – два стаканчика с мороженым.

– Анька! – закричала она издалека. – Ты где пропадаешь? Я уже всё обыскалась! Держи, тает же!

Она подбежала, сунула Ане мороженое, и только тут заметила Леню. Взгляд ее синих глаз скользнул по нему с тем же любопытством, что и в ресторане, но теперь в нем не было расчета – только живой, девичий интерес.

– Ой, а это кто? – спросила она, разглядывая Леню. – Познакомишь?

Аня растерянно посмотрела на подругу, потом на Леню. Как объяснить, что они знакомы уже семь лет? Что этот парень, стоящий перед ней в легкой куртке, через много лет будет сидеть в ресторане, пить чай и рассказывать ей о книгах? Что она видела его старым и уставшим, а теперь он молод, и глаза его горят тем огнем, который, наверное, всегда в нем тлел, но был засыпан пеплом быта?

– Это Леня, – сказала Аня просто. – Мы только что познакомились. Я искала сережку, а он помогал.

– Ага, – Настя прищурилась, переводя взгляд с подруги на Леню. – Помогал, значит. Ну-ну.

Она протянула Лене свободную руку.

– Я Настя. Будем знакомы.

Леня пожал ее руку и вдруг подумал: а ведь Марат сейчас где-то здесь, в этом же городе, в этом же времени. Молодой, еще не уехавший в Лондон, еще не построивший свою империю, еще просто студент, который пишет рассказы и мечтает о великом. И если камент вернул их сюда, может быть, он вернул их не только для того, чтобы исправить свои ошибки, но и чтобы встретиться с ним? Чтобы сказать что-то важное?

– Слушайте, – сказал он, обращаясь к обеим. – А вы не хотите… ну, погулять по городу? Я могу показать. Я здесь всё знаю.

Настя удивленно подняла бровь.

– Прямо всё? – спросила она с той самой интонацией, которая так зацепила Марата в ресторане. – Ну давай, показывай. Только предупреждаю – мы девушки требовательные.

Аня смотрела на Леню, и в глазах ее было столько всего – благодарность, растерянность, надежда и что-то еще, чему она сама не могла подобрать названия. Солнце светило сквозь листву сирени, падало на ее волосы, на плечи, и Леня подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее.

– Пойдемте, – сказал он, и голос его звучал твердо, как никогда.

Они вышли из двора на залитую солнцем улицу, и город встретил их шумом машин, голосами прохожих, звоном трамваев – всем тем, что составляет жизнь. А камень остался лежать под кустом сирени, черный и холодный, но где-то в глубине его, в самом центре, едва заметно пульсировала золотая искра, готовая в любой момент вспыхнуть снова.

Они шли по городу, и июньское солнце плавило асфальт, превращая его в подобие зеркала, в котором отражалось высокое, белесое от зноя небо. Липы на Невском стояли в пыли, поникшие, уставшие от жары, и только редкие порывы ветра с Невы приносили короткое, обманчивое облегчение. Леня смотрел на знакомые улицы и не узнавал их – слишком яркими были краски, слишком живыми лица прохожих, слишком громкими голоса. В его памяти Петербург остался серым, зимним, засыпанным снегом, а этот город кричал всеми цветами радуги, дышал, пульсировал, жил.

Настя щебетала без умолку, рассказывая о своем поступлении, о экзаменах, о том, какой замечательный у них курс и какие скучные преподаватели. Она то и дело касалась руки Лени, словно проверяя, настоящий ли он, и каждый раз в глазах ее вспыхивал тот самый огонек, который он уже видел в ресторане, только теперь обращенный на него. Леня чувствовал себя неловко – он помнил, как в будущем Настя смотрела на Марата, как искрило между ними, и не знал, как вести себя сейчас, когда Марата нет рядом.

– Ты какой-то странный, – вдруг сказала Настя, останавливаясь посреди тротуара и заглядывая ему в глаза. – Смотришь на всё так, будто видишь впервые. Или в последний раз.

– Наверное, и то, и другое, – ответил Леня, и это было чистой правдой.

Аня шла чуть поодаль, задумчивая, погруженная в себя. Она все еще не могла принять реальность происходящего – этот солнечный день, это лето, эта молодость, вернувшаяся к ней так внезапно. Она помнила всё: как семь лет спустя будет стоять на набережной в алом берете, как встретит этого человека, как сядет с ним в ресторане, как потом они пойдут по снегу и найдут камень. Но теперь снега не было, и будущее, которое она знала, рассыпалось в прах.

Они свернули с Невского в переулок, где было тише, где дома стояли плотнее друг к другу, загораживая солнце, и сразу стало прохладнее. Здесь пахло сыростью и котами, и на подоконниках первых этажей сохло белье, вывешенное заботливыми руками. Где-то играла музыка – Высоцкий, старые записи, хриплый голос пробивался сквозь открытое окно: «И помни, что главное – чтобы тебя не съели…»

– Стойте, – вдруг сказала Аня, останавливаясь так резко, что Настя едва не налетела на нее.

– Что? – Настя обернулась.

– Тень, – прошептала Аня, глядя куда-то в конец переулка. – Смотрите.

Они посмотрели. В конце переулка, там, где он упирался в глухую стену старого дома, не было ничего, кроме мусорных баков и чахлого деревца. Но тень от этого деревца вела себя странно – она росла, ширилась, заливала стену чернильной темнотой, хотя солнце стояло высоко и никаких других теней вокруг не было.

– Это не… – начал Леня, но договорить не успел.

Тень отделилась от стены.

Она поднялась, как поднимается тяжелое, густое тесто, формируясь в человеческую фигуру – высоченную, неестественно худую, закутанную в плащ, который струился черным дымом. Лица не было – только два провала глаз, в которых горели багровые угли, и рот – широкая, рваная щель, полная тьмы.

– Бежим! – крикнул Леня, хватая девушек за руки.

Но ноги не слушались. Они приросли к асфальту, будто корни пустили, и с ужасом смотрели, как фигура приближается – медленно, плавно, не касаясь земли, паря в паре сантиметров над мостовой. От нее тянуло холодом – не таким, как зимой на набережной, а могильным, глубоким, пронизывающим до костей.

– Не бойтесь, – прошелестел голос, похожий на шелест сухих листьев и скрежет ржавого металла. – Я не причиню вам вреда. Пока.

Фигура остановилась в трех шагах, и теперь они могли рассмотреть ее лучше. Под плащом угадывалось тело – или то, что когда-то было телом, – иссохшее, сморщенное, с длинными пальцами, на которых поблескивали перстни с черными камнями. Лицо… лица не было. Там, где должны быть глаза, нос, губы, колыхалась тьма, и только глаза-угли горели ненавистью и голодом.