Сергей Патрушев – Хранители времени (страница 7)

– Вы можете отдать мне камень, – сказала Яра, протягивая руку. – Я уничтожу его. Это единственный способ восстановить равновесие.

Леня почувствовал, как камень в кармане его куртки нагрелся – сначала чуть-чуть, потом сильнее, потом так, что стало жечь бедро даже сквозь ткань. Он сунул руку в карман и вытащил его. Камень пульсировал золотом, но теперь в этом золоте появились багровые прожилки – такие же, как на камне Северьяна.

– Он не хочет к вам, – сказал Леня, глядя на лучницу. – Он сопротивляется.

Яра нахмурилась, и янтарные глаза ее сузились.

– Камень не может хотеть. Это просто артефакт. Отдай его мне.

– Нет, – вдруг сказала Аня, выступая вперед. – Леня прав. Камень живой. Я чувствую. Он выбрал нас. Если бы он хотел быть уничтоженным, он бы не привел нас сюда, не вернул бы в прошлое, не познакомил бы с Северьяном.

– Глупая смертная, – в голосе Яры послышалось раздражение. – Ты не понимаешь, с чем играешь. Этот камень может разрушить всё. Вашу любовь, вашу жизнь, ваш мир. Отдай его мне, пока не поздно.

– А если поздно? – раздался голос из тьмы.

Все обернулись. Из черной стены, поглотившей ресторан, вышел человек. Он был красив – так же красив, как Северьян, но красота его была другой: холодной, светлой, почти неземной. Белые, как снег, волосы падали на плечи, глаза горели серебром, а длинный плащ из светящейся ткани струился за ним, как живой. В руке он сжимал посох, увенчанный хрустальным шаром, внутри которого кружились снежинки.

– Радомир, – выдохнула Яра, вскидывая лук.

– Не стреляй, хранительница, – маг света поднял руку, и в голосе его послышалась усталость тысячелетий. – Я не за этим пришел. Я пришел мириться.

– Мириться? – Яра рассмеялась, но смех ее прозвучал горько. – После тысячи лет вражды? После того, как ты запер брата во тьме? После того, как убил Анну?

– Я не убивал Анну, – тихо сказал Радомир, и в голосе его послышалась боль. – Она умерла сама. От старости. Она была смертной, Яра. Я не мог этого изменить. Я только хотел, чтобы брат не страдал, глядя на ее увядание. Я запер его во времени, чтобы он сохранил память о ней молодой и прекрасной. А не видел, как она стареет, болеет, уходит.

Он шагнул вперед, и свет от его плаща разогнал тьму вокруг. Теперь стало видно, что ресторан цел – просто был окутан черным коконом, который сейчас таял, исчезал, открывая теплые окна и уютный свет внутри.

– Я освободил их, – кивнул Радомир на ресторан. – Твоего друга, – он посмотрел на Настю, – и всех остальных. Они не пострадали.

– Где Северьян? – спросил Леня, сжимая в руке камень.

– Ищет, – грустно улыбнулся Радомир. – Ищет свою Анну. Но он не найдет. Она умерла девятьсот лет назад. Я похоронил ее сам, тайно, чтобы брат не знал. Он думал, что она ждет его все это время. А ее нет.

Тишина повисла над набережной. Снег падал и падал, укрывая город белым саваном, и в этом падении было что-то похоронное, безнадежное.

– Ты должен сказать ему, – прошептала Аня, и слезы текли по ее щекам, замерзая на лету. – Ты должен сказать правду.

– Не могу, – Радомир покачал головой. – Если я скажу, он проклянет меня навеки. Он будет ненавидеть. И война вспыхнет снова, страшнее прежней.

– А если скажу я? – спросил Леня.

Все посмотрели на него. Камень в его руке горел ярко, золотые прожилки пульсировали в такт сердцу.

– Камень знает, – сказал Леня. – Он показывает мне. Анна не умерла. Она ждала. Она превратилась в лучницу, в хранительницу времени, чтобы быть рядом с ним, даже не помня себя.

Он повернулся к Яре, и глаза его расширились.

– Это ты, – прошептал он. – Ты – Анна.

Яра замерла. Лук в ее руках дрогнул, пламя на миг погасло и вспыхнуло снова, но теперь оно было другим – золотым, теплым, живым.

– Что? – выдохнула она. – Это невозможно. Я не помню… я ничего не помню до того дня, как стала хранительницей.

– Камень стер твою память, – сказал Радомир, и голос его дрожал. – Я не знал. Клянусь, я не знал. Я думал, ты просто дух, рожденный временем. А ты… ты была здесь всё это время. Рядом. И я не видел.

Из тьмы, клубящейся на краю набережной, выступила фигура. Северьян стоял и смотрел на Яру, и в глазах его была вселенная боли и надежды.

– Анна, – прошептал он, делая шаг вперед. – Это правда? Это ты?

Яра смотрела на него, и в глазах ее, янтарных, прекрасных, что-то менялось. Там, в глубине, загорался свет – не тот, холодный, магический, а живой, человеческий, женский.

– Я не помню, – прошептала она. – Но сердце… сердце помнит.

Она уронила лук. Пламя погасло, и лук упал в снег, зашипев, как змея. Она сделала шаг навстречу Северьяну, потом еще один, и вдруг побежала – побежала к нему, раскинув руки, и ветер развевал ее пепельные волосы, и снег огибал ее, будто боясь коснуться.

Они встретились посередине набережной, под фонарем, в свете которого кружились миллионы снежинок. Северьян подхватил ее на руки, прижал к себе, и тысяча лет одиночества растаяла в этом объятии, как утренний туман.

– Я помню, – прошептала Яра, и голос ее звучал уже по-другому – мягче, теплее, человечнее. – Я помню наш сад, помню сирень, помню, как ты дарил мне этот камень… тот самый, маленький, на память. Я носила его на шее, пока… пока не потеряла в том дворе.

– В две тысячи пятнадцатом, – сказала Аня тихо. – Я нашла его. Вернее, сережку. Но камень… камень был там. Под сиренью.

– Круг замкнулся, – произнес Радомир, и в голосе его не было больше вражды – только усталость и облегчение. – Тысячелетняя петля разорвана. Они снова вместе.

Он повернулся к Лене и Ане, и серебряные глаза его потеплели.

– Вы спасли нас всех. Спасли моих брата и ту, кого он любит. Спасли равновесие. Я в долгу перед вами.

– Нам не нужно ничего, – сказал Леня, глядя на Аню. – Кроме… кроме возможности жить. Просто жить.

Радомир улыбнулся – светло, почти по-человечески.

– Живите, – сказал он. – И знайте, что время теперь течет для вас правильно. Камень сделал свое дело. Он вернется туда, откуда пришел, и будет ждать следующего, кому понадобится чудо.

Он взмахнул рукой, и камень в ладони Лени вспыхнул в последний раз, рассыпался золотой пылью, и пыль эта унеслась ветром в ночь, смешиваясь со снегом, исчезая навсегда.

Дверь ресторана распахнулась, и оттуда выбежал Марат – растрепанный, взволнованный, но живой и невредимый.

– Настя! – закричал он, увидев ее. – Ты жива!

Она бросилась к нему, и они встретились в объятии, таком же крепком и жадном, как у Северьяна с Ярой.

А Леня стоял, обнимая Аню, и смотрел на Неву, на снег, на фонари, на весь этот прекрасный, живой, дышащий город, и думал о том, что чудеса случаются. Особенно зимой. Особенно в Петербурге. Особенно когда рядом есть тот, ради кого хочется жить.

Снег падал не переставая, и в его белом безмолвии фигуры на набережной казались призраками, случайно задержавшимися в мире живых. Северьян и Яра стояли обнявшись, и время для них действительно остановилось – но теперь это было блаженное, желанное замирание, а не проклятие. Радомир смотрел на них с выражением, в котором смешались вина, облегчение и давно забытая нежность.

– Нам пора, – тихо сказала Яра, отстраняясь от Северьяна, но не выпуская его руки. – Хранительница не может покинуть свой пост надолго. Равновесие требует присмотра.

– Я пойду с тобой, – ответил Северьян, и в голосе его не было и тени сомнения. – Хватит с меня тысячелетий в одиночестве.

Радомир шагнул к брату, протянул руку.

– Прости меня, – сказал он просто. – Я думал, что защищаю тебя. Я ошибался.

Северьян посмотрел на протянутую руку долгим взглядом. Тысяча лет вражды, тысяча лет ненависти, тысяча лет боли – могло ли это исчезнуть в одно мгновение? Но рядом стояла Яра, и ее присутствие делало всё возможным.

Он пожал руку брата.

– Мы еще поговорим, – сказал он. – У нас будет вечность для разговоров. А сейчас… сейчас я хочу просто быть с ней.

Они растворились в снегопаде – не ушли, не исчезли, а именно растворились, став частью этой зимней ночи, частью города, частью вечности. И только легкое золотистое свечение еще несколько мгновений дрожало в воздухе там, где они только что стояли.

Радомир проводил их взглядом, потом повернулся к Лене, Ане, Насте и подбежавшему Марату.

– Вам тоже пора, – сказал он мягко. – Ваше время – здесь и сейчас. Живите, любите, ошибайтесь, прощайте. Всё это и есть жизнь.

– А вы? – спросил Леня. – Что будет с вами?

– Я буду присматривать за равновесием, – улыбнулся маг света. – Это моя судьба. И знаете… я не против. После тысячи лет одиночества начинаешь ценить даже такую работу.

Он взмахнул посохом, и снег вокруг них закружился в бешеном танце, скрывая город, набережную, ресторан – всё. На мгновение Лене показалось, что они снова летят сквозь время и пространство, но нет – это просто снег, просто зимняя буря, просто Петербург, который никогда не перестает удивлять.

Когда снежная завеса рассеялась, они стояли на той же набережной, но ресторан «Кристалл-95» сиял огнями, как ни в чем не бывало, и внутри угадывались силуэты посетителей, и музыка играла тихо, и жизнь шла своим чередом.

– Пойдемте внутрь, – предложил Марат, обнимая Настю за талию. – Я, кажется, не допил свой кофе. И мне есть что обсудить с этой прекрасной девушкой.

– Согласна, – Настя улыбнулась той самой опасной улыбкой, но теперь в ней не было игры – только счастье.