Сергей Патрушев – Хранители времени (страница 4)

Официант подошел к столу, и Настя, не глядя в меню, заказала какой-то замысловатый коктейль с шампанским и клубникой, при этом умудрилась ни разу не прервать зрительного контакта с Маратом.

Леня и Аня оказались словно в своем маленьком пузыре. Шумная, яркая Настя и спокойный, уверенный Марат создавали вокруг себя поле такой энергии, что они невольно отодвинулись друг к другу, ища убежища в тишине.

– Она всегда такая? – тихо спросил Леня, кивнув в сторону Насти.

– Всегда, – вздохнула Аня, но в вздохе этом не было осуждения, скорее нежная усталость старшей сестры. – Она моя подруга с первого курса. Мы как небо и земля, но почему-то вместе. Она меня вытаскивает из грусти, а я ее – из передряг.

– Из передряг?

– Ну… – Аня замялась. – Настя любит жить на полную катушку. Иногда это заканчивается приключениями.

За соседним столиком Настя уже рассказывала Марату какую-то историю про то, как они с Аней ездили прошлым летом на море и заблудились в горах, и жестикулировала так активно, что едва не опрокинула бокал. Марат слушал, улыбался и, кажется, наслаждался каждым моментом. Он давно не встречал такой живой, непосредственной женщины – обычно его окружение состояло либо из деловых партнеров, либо из светских львиц, отрепетировавших каждый жест.

– Она ему нравится, – заметил Леня, наблюдая за другом.

– А он ей, – откликнулась Аня. – Я Настю знаю. Когда она так смотрит… это серьезно.

– Марат тоже не из тех, кто разменивается по мелочам, – сказал Леня и вдруг почувствовал укол ревности. Не к Марату, нет. К тому, как легко и естественно эти двое нашли общий язык, как искрят их диалоги, как танцуют их взгляды. Он посмотрел на Аню – она сидела тихо, сжимая в руках остывающий бокал с глинтвейном, и смотрела на подругу с той особенной любовью, которая бывает только у настоящих друзей.

– А вы? – спросил он тихо. – Вы тоже любите приключения?

Аня повернулась к нему, и в глазах ее мелькнуло что-то новое – лукавство, которого он раньше не замечал.

– Смотря какие, – ответила она, чуть наклонив голову. – Прыгать с парашютом – нет, спасибо. А вот забраться на крышу и смотреть на город сверху – да. Или уехать в Выборг зимой, когда там никого нет, и бродить по пустым улочкам. Или…

Она запнулась, покраснела и отвела взгляд.

– Или что? – спросил Леня, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

– Или сидеть вот так, в тепле, за окном снег, и разговаривать с незнакомцем, который вдруг стал… не незнакомцем, – договорила она почти шепотом.

За соседним столиком Настя вдруг громко рассмеялась и хлопнула Марата по руке, требуя, кажется, еще один коктейль. Тот послушно подозвал официанта, и в этом жесте было столько мужской покорности, что Леня едва не рассмеялся. Никогда он не видел друга таким.

– Смотрите, – кивнул он на них, – кажется, мы здесь лишние.

– Ой, да они вообще забыли про нас, – улыбнулась Аня. – Настя, когда в ударе, заполняет собой все пространство.

– Может быть, нам тоже стоит… ну, не знаю… заказать что-нибудь? – предложил Леня, чувствуя неловкость от того, что они сидят почти молча.

– А может быть, – Аня вдруг решительно поставила бокал на стол, – может быть, нам выйти?

– Выйти? – не понял Леня. – Куда? Там же снег, холодно…

– Ну и что? – в глазах ее заплясали веселые чертики. – Вы говорили, что всю жизнь здесь живете. А я, между прочим, так и не видела, как выглядит Исаакий в снегопад. Или Дворцовая. Вы можете показать?

Леня смотрел на нее и не верил своим ушам. Она предлагала ему, ему, оборванцу в дешевом пальто, прогулку по зимнему городу? Она, такая красивая, такая утонченная, хотела идти с ним в снег?

– Но ваша подруга… – начал он, кивая на Настю.

– Переживет, – отрезала Аня. – Тем более, у нее теперь есть компания.

Она уже накидывала пальто, повязывала шарф, и алый берет снова занял свое место на темных волосах. Леня встал, чувствуя, как дрожат колени. Он подошел к Марату, который в этот момент что-то увлеченно рассказывал Насте, и тихо сказал:

– Мы прогуляемся.

Марат поднял глаза, перевел взгляд с Лени на Аню, стоящую в пальто у вешалки, и понимающе улыбнулся.

– Идите. Мы тут… посидим еще.

Настя проводила их взглядом и, когда дверь за ними закрылась, повернулась к Марату.

– Ну вот, – сказала она с притворной обидой. – Бросили нас. Что будем делать?

– Есть предложения? – Марат смотрел на нее в упор, и в глазах его было то самое выражение, с которым опытный игрок садится за карточный стол.

Настя улыбнулась медленной, опасной улыбкой.

– О, предложений много. Но боюсь, до утра не переслушаем.

А на улице, в снежной круговерти, Леня и Аня шли по набережной, и он, забыв о холоде, о своей неловкости, о потертом пальто, рассказывал ей о городе – о каждом мосте, о каждом доме, о каждой легенде. Она слушала, иногда останавливаясь, чтобы поймать ртом снежинку, и смеялась, и снег падал на ее алый берет, и Леня чувствовал, что это самый счастливый вечер в его жизни.

Они шли вдоль набережной, и город казался вымершим. Снег залепил окна старинных особняков, превратив их в слепые глазницы, фонари горели вполсилы, и только Нева тяжело дышала где-то справа, ворочаясь под ледяной коркой. Леня рассказывал о доме, где жил Довлатов, о квартире Ахматовой в Фонтанном доме, о том, как Бродский гулял здесь ночами, сбегая от тоски и от себя самого. Аня слушала, иногда останавливаясь, чтобы стряхнуть снег с ресниц, и в глазах ее горел тот особенный огонь, который зажигается только тогда, когда человек слышит родное.

– Вы так любите этот город, – сказала она тихо, когда они остановились у спуска к воде. – Это чувствуется в каждом слове.

– Это не я люблю, – ответил Леня, глядя на противоположный берег, где за снежной пеленой угадывались очертания Петропавловки. – Это он меня не отпускает. Я пытался уехать. После института, когда все рухнуло, думал – уеду в Москву, начну новую жизнь. А он не пустил. Поезда ломались, документы терялись, деньги пропадали. Я понял: это судьба. Я здесь умру.

– Не говорите так, – Аня коснулась его рукава. – Не о смерти. Особенно сегодня.

– А что сегодня? – Леня повернулся к ней.

Она молчала, глядя куда-то в сторону, туда, где за мостом начинались старые кварталы Васильевского. Снег падал на ее лицо, таял на щеках, и в этом мерцающем свете она казалась призраком, видением, которое вот-вот растает.

– Сегодня странный день, – наконец сказала она. – Я с утра чувствовала что-то не то. Воздух другой. И эта встреча… Вы верите в случайности?

– Не знаю, – честно ответил Леня. – Раньше верил. Теперь думаю, что случайностей не бывает. Просто мы не всегда видим нити.

– Нити, – повторила Аня задумчиво. – Хорошее слово.

Они пошли дальше, мимо старых домов с облупившейся штукатуркой и высокими, в рост человека, окнами первого этажа. В одном из таких окон горел свет – желтый, теплый, уютный, и на подоконнике стоял горшок с геранью. Леня замедлил шаг, глядя на этот островок жизни в снежной пустыне, и вдруг остановился.

– Смотрите, – сказал он, указывая куда-то в сторону арки.

Там, в глубине проходного двора, за чугунной решеткой, виднелся крошечный палисадник. Летом, наверное, там цвели цветы, а сейчас все замело снегом, и только один куст, похожий на сирень, торчал из сугроба голыми ветками. Но не это привлекло внимание Лени. Под кустом, в снегу, что-то светилось.

– Что это? – прошептала Аня, тоже заметившая свечение.

Они подошли ближе. Решетка была старая, кованая, с узором в виде переплетенных листьев, и кое-где прутья отходили от камня, образуя щель, в которую можно было протиснуться. Леня, не думая о последствиях, полез первым, пригибаясь, цепляясь пальто за ржавые завитки. Аня последовала за ним, и через минуту они стояли в палисаднике, засыпанном снегом по колено.

Свечение исходило от камня. Он лежал прямо на снегу, будто его только что положили сюда – черный, гладкий, размером с кулак, с одной стороны абсолютно матовый, с другой – пронизанный золотыми прожилками, которые пульсировали, как живые. От камня исходило тепло – не обжигающее, а приятное, ровное, от которого снег вокруг подтаивал, образуя маленькую воронку.

– Не трогайте, – почему-то шепотом сказала Аня. – Это может быть опасно.

Но Леня уже протянул руку. Пальцы его коснулись гладкой поверхности, и в тот же миг мир вокруг взорвался.

Он не почувствовал боли. Скорее, это было похоже на падение – бесконечное, головокружительное, когда тело летит в пропасть, а сознание цепляется за последние образы уходящего мира. Перед глазами замелькали картины, сменяя друг друга с бешеной скоростью: вот он маленький, бежит по двору, мама зовет обедать; вот школьная линейка, первое сентября, букет гладиолусов тяжелый, руки затекают; вот институт, первая сессия, бессонная ночь над учебниками; вот Марат, молодой, смешной, в растянутом свитере, читает его рассказ и улыбается; вот набережная, та самая, где они стояли час назад, но солнце, лето, жара, и они с Маратом пьют дешевое пиво и мечтают о великом.

А потом все остановилось.

Леня открыл глаза. Он стоял в том же палисаднике, но снега не было. Вокруг цвели кусты сирени, пахло землей и молодой листвой, и солнце светило сквозь кроны деревьев, разбрасывая по траве золотые зайчики. Рядом стояла Аня, но она была в легком платье, без шапки, с распущенными волосами, и смотрела на него круглыми от ужаса глазами.