Сергей Патрушев – Доброе утро (страница 2)

Я открыл глаза.

Комнату заливало солнце. Не просто освещало, а именно заливало — щедро, по-летнему расточительно. Его лучи, плотные, почти материальные, похожие на расплавленное золото, косым, широким столбом прорезали все пространство комнаты от окна до самого пола, разрезая ее на две половины: яркую, ослепительно светлую и более темную, прохладную. И в этом золотистом потоке, в этом луче, который казался осязаемым настолько, что до него хотелось дотронуться рукой, танцевали, кружились в каком-то своем неспешном, медитативном ритме мириады крошечных пылинок. Это был целый микрокосмос, галактика в миниатюре. Пылинки двигались хаотично, подчиняясь невидимым воздушным потокам, но в этом хаосе была своя, высшая гармония. Они то взмывали вверх, то резко пикировали вниз, то замирали на долю секунды, словно в нерешительности, и снова продолжали свой вечный, завораживающий танец. Я лежал и смотрел на них, не отрываясь, и это зрелище гипнотизировало меня, погружало в состояние, близкое к трансу. Это была лучшая медитация из всех возможных. Я чувствовал, как мои собственные мысли, обычно носящиеся в голове, как стая перепуганных, орущих галок перед грозой, постепенно замедляются, успокаиваются, теряют свои острые, режущие грани и тоже начинают свой плавный, величественный, подчиненный только им одним ритму танец. Мысли больше не сталкивались друг с другом, не создавали заторов и пробок. Они текли плавно, как большая, спокойная река в своем нижнем течении.

На противоположной стене, прямо напротив моей кровати, дрожал и переливался солнечный зайчик. Он был живой, этот маленький сгусток света. Он то сжимался в яркую, почти белую точку, то расплывался в аморфное, колеблющееся пятно с размытыми краями. Источником этого маленького чуда был кто-то из соседей сверху. Судя по характерному, ритмичному журчанию, доносившемуся сквозь бетонные перекрытия, там сейчас поливали цветы на балконе. Вода, стекая по листьям, срывалась вниз редкими, тяжелыми каплями и попадала на мое оконное стекло, создавая на нем причудливые водяные линзы. Солнечный свет, проходя сквозь эти линзы, преломлялся и рисовал на моей стене этот дрожащий, живой блик. Никакой спешки. Никакого напряжения. Соседи поливают цветы, капли стекают по стеклу, зайчик танцует на стене — и весь этот неспешный, размеренный ход вещей наполнял мою душу глубоким, всеобъемлющим покоем. Мир существовал сам по себе, по своим законам, а я был лишь его наблюдателем, зрителем в первом ряду, и это была лучшая роль из всех возможных.

Пятидневка позади. Эта мысль требовала осмысления. Она была слишком огромной, слишком значительной, чтобы просто принять ее к сведению, кивнуть и пойти чистить зубы. Нет, такое событие следовало пережить, прочувствовать, распробовать на вкус, как дорогое выдержанное вино. Я перекатился на спину, снова с наслаждением ощутив, как перекатываются и встают на место мышцы спины, и уставился в белоснежный, идеально ровный потолок. Потолок, на который у меня обычно не хватало времени даже посмотреть. Пять дней. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут кромешного, выматывающего душу ада. Нет, конечно, если подойти к вопросу формально, с сухой бухгалтерской точностью, и вычесть из этих ста двадцати часов время на сон (в среднем часов по шесть, не больше) и формальные, прописанные в трудовом договоре перерывы на обед, то набиралось не так уж и много. Но человеческая психика — не бухгалтерский баланс. Она не оперирует сухими цифрами. Ощущение было такое, будто я вручную, без какой-либо механизации, в гордом одиночестве перетаскал вагон щебня. Или разгрузил баржу с песком. Или поднялся пешком на Эверест, причем без кислородного баллона и в офисных туфлях на тонкой кожаной подошве.

Офисная работа выжигает мозг. Это не метафора. Это самый что ни на есть буквальный, физиологический процесс. Она выжигает его методично, безжалостно и, что самое страшное, незаметно для самого носителя этого мозга. Это как сидеть у камина: ты чувствуешь приятное тепло, тебе уютно, ты смотришь на огонь и не замечаешь, как жар slowly but surely иссушает твою кожу, делает ее дряблой, покрывает сеткой мелких морщин. Офис точно так же, день за днем, час за часом, выедает твой мозг по кусочкам. Сначала уходит способность к творческому, нестандартному мышлению. Ты перестаешь видеть лес за деревьями. Потом атрофируется чувство юмора — ты перестаешь смеяться над шутками коллег, да и свои шутки становятся плоскими и какими-то злыми. Затем наступает черед эмпатии: проблемы близких людей начинают вызывать не сочувствие, а глухое раздражение, потому что на них тоже требуются твои ограниченные эмоциональные ресурсы. А ресурсов этих с каждым днем все меньше. Ты просыпаешься в понедельник утром уже уставшим. Сама мысль о том, что нужно куда-то ехать, кому-то что-то доказывать, с кем-то воевать за бюджет, отвечать на бесконечные, бессмысленные, как закольцованная матрешка, письма в корпоративной почте, ставить свою электронную подпись под документами, смысла которых не понимает ни один живой человек, включая тех, кто эти документы составил, — эта мысль парализует. Она наваливается на тебя в шесть тридцать утра понедельника, как могильная плита, и ты лежишь под этой плитой, не в силах пошевелиться, и с ужасом думаешь: «Неужели это и есть жизнь?».

Всю прошедшую неделю я жил в режиме сжатой до отказа пружины. Каждый день был похож на предыдущий, как одна капля воды похожа на другую, и это однообразие само по себе было формой изощренной пытки. В голове непрерывно, не замолкая ни на минуту, гудел огромный, злой, потревоженный улей. Рой чужих голосов, каждый из которых что-то требовал, просил, угрожал или манипулировал. Голос моего непосредственного начальника, Олега Валентиновича, — вкрадчивый, с легким, почти незаметным шипящим присвистом из-за вставной коронки на верхнем резце. Он никогда не повышал тона, но каждое его слово было пропитано такой концентрированной, ядовитой пассивной агрессией, что после пятиминутного разговора с ним хотелось пойти и вымыть руки. «Алексей, голубчик, — говорил он, растягивая гласные, как удав, гипнотизирующий кролика, — мне нужны цифры еще вчера. Вы же понимаете, что без этих цифр, снятых буквально с потолка и не имеющих никакого отношения к реальности, наш многоуважаемый совет директоров не сможет принять очередное идиотское решение? А нам ведь с вами за это решение потом отвечать. Вот такая, знаете ли, ирония судьбы». И уходил, оставляя после себя шлейф дорогого парфюма и ощущение, что тебя только что окунули головой в ведро с чем-то липким и неприятно пахнущим.

Голос Светланы Петровны из бухгалтерии — этой церберши в розовой кофточке и с химической завивкой, вечно чем-то недовольной и цедящей слова сквозь зубы так, будто я лично украл у нее не только степлер, но и все скрепки, дырокол и коробку с бумагой для принтера. «Алексей Владимирович, — ее голос был похож на звук, который издает ножовка по ржавому железу, — ваш авансовый отчет за прошлую командировку — это не отчет, а филькина грамота. Где чек из гостиницы? Где посадочные талоны? Вы что, хотите, чтобы налоговая при проверке повесила недостачу на меня? Переделайте. И принесите оригиналы. Сегодня. До обеда. Иначе я не проведу вам оплату текущих счетов».

Голос ключевого заказчика, господина Карапетяна, который сам, вот уже третий месяц, катастрофически не знает, чего он хочет, но зато знает две вещи с абсолютной, гранитной уверенностью: во-первых, он хочет получить это «нечто» немедленно, прямо сейчас, а во-вторых, он хочет получить это совершенно бесплатно, в качестве жеста доброй воли и компенсации за его «бесценное время, потраченное на бесконечные согласования». И ты сидишь, слушаешь этот поток сознания по громкой связи, и понимаешь, что твой внутренний предохранитель уже не просто нагрелся, а раскалился до белого каления и вот-вот с характерным щелчком вырубит всю систему к чертовой матери.

А ко всем этим голосам добавлялся еще и фоновый, непрекращающийся, изматывающий шум самого опен-спейса — этого худшего из архитектурных и акустических саундтреков, когда-либо изобретенных человечеством. Я часто думал о том, что создатели концепции открытого офисного пространства, вероятно, были тайными садистами, поставившими своей целью свести с ума как можно больше людей. Мерзкое, ни на секунду не прекращающееся клацанье клавиатуры коллеги слева, молодого амбициозного программиста Димы. Дима печатал с такой силой и скоростью, будто забивал гвозди или отстреливался от стаи зомби в компьютерной игре. Каждое нажатие клавиши отдавалось у меня в висках тупой, ноющей болью. Справа, из-за невысокой тканевой перегородки, обильно усыпанной стикерами с напоминаниями, доносилось методичное, утробное чавканье. Это Марина из отдела маркетинга, плюнув на все советы диетологов и глянцевых журналов, притащила на рабочее место свой знаменитый бутерброд с докторской колбасой (той самой, запах которой напоминает смесь вареной туалетной бумаги и дешевых специй) и теперь самозабвенно его уничтожала, запивая растворимым кофе из кружки с надписью «Я не в ресурсе».

И телефон. Телефон, этот электронный цербер, который разрывался каждые три минуты, и с каждого звонка на тебя выливали целый ушат чужих, неотложных, но от этого не менее бессмысленных проблем. Внутренний номер от логистов: «Алексей, у нас там фура с комплектующими застряла на таможне, терминал завис, что делать?». Внутренний номер от юристов: «Алексей, в договоре с подрядчиком опечатка в сумме НДС на три копейки, это критично?». Внешний звонок от представителя потенциального клиента: «Алло, это компания “Рога и Копыта”? Мне нужен самый лучший, самый быстрый и самый дешевый проект. У меня бюджет — три рубля и просроченный проездной. Сделаете?». И так по кругу, до бесконечности, до состояния, когда начинаешь ненавидеть сам звук телефонного звонка — эту веселую, беззаботную полифоническую мелодию, которую я когда-то сам, своими руками, выбрал в настройках.