Сергей Патрушев – Доброе утро (страница 4)

Я лежал, не шевелясь, уже, наверное, целый час. А может быть, и больше. Кто знает? Время, эта тираническая структура, управляющая жизнью современного человека, потеряло свою власть надо мной. Оно больше не делилось на отрезки, минуты и часы, а превратилось в одну сплошную, тягучую, комфортную массу, в которой можно было плыть без всякой цели и направления. Обычно, когда лежишь без дела так долго, начинает грызть совесть. Это мерзкое, липкое чувство вины, вбитое в нас с детства протестантской трудовой этикой. Внутренний голос, удивительно похожий на голос моей мамы, суровый и осуждающий, начинает занудно бубнить где-то в подкорке: «Вставай, бездельник, лежебока! Столько дел можно переделать! Разобрать балкон, который ты уже год обещаешь разобрать! Съездить на рынок за нормальной едой, а не питаться этой своей пиццей! Записаться, в конце-то концов, в спортзал, посмотри на свой живот!». Но сегодня, о чудо, внутренний голос молчал. Его, видимо, вытеснило, выжгло каленым железом чувство глубокого, экзистенциального удовлетворения. Я ничего не был должен. Ни балкону, ни рынку, ни спортзалу, ни обществу, ни самому себе. Я был чист. Я был свободен. Я никому не был должен. И в этом заключался главный кайф. Не в том, что я мог делать то, что хочу, а в том, что я мог абсолютно ничего не делать. И это «ничегонеделание» было наполнено глубочайшим, сакральным смыслом. Это был акт восстановления, капитального ремонта собственной души, которую долбили пять дней подряд. Каждая минута, проведенная в этом полусонном, медитативном оцепенении, как целительный бальзам, залечивала микротрещины и сколы, оставленные ежедневным стрессом. Я почти физически чувствовал, как распрямляются, освобождаются из тисков зажатые нервы, как разглаживаются невидимые, но глубокие морщины на лбу, как с висков уходит давящая, тупая боль, а бешеный, сбитый на собачий галоп ритм сердца замедляется и входит в спокойный, уверенный темп. Где-то глубоко внутри, на каком-то клеточном, молекулярном уровне, происходила перезагрузка системы. Мое измученное «я» восстанавливало заводские настройки, возвращаясь к тому чистому, не замутненному офисной плесенью образу и подобию, которым меня задумала природа.

В какой-то момент солнечный зайчик, все это время беззаботно танцевавший на стене, переполз на мое плечо. Я почувствовал это не столько кожей, сколько шестым чувством. Затем он, осмелев, двинулся выше, скользнул по шее и нахально упал прямо на лицо. Стало жарко. Веки снова налились теплой, красной тяжестью, а по щеке пробежало что-то щекотное и теплое. Я зажмурился еще сильнее, и мир снова окрасился в яркий, пульсирующий красный. Пора было признать, что мой организм не просто выспался — он выспался с избытком, с перевыполнением плана, и теперь, проснувшись окончательно, начинает требовать продолжения банкета. Требование это выражалось в смутном, но настойчивом образе чашки кофе. Я не хотел есть в прямом смысле слова — мой желудок, этот ленивый мешок, еще спал, свернувшись калачиком и уютно пригревшись под одеялом. Но горький, обжигающий, ароматный, черный как смоль кофе представился мне именно тем завершающим аккордом, той финальной точкой, которая нужна этой великой симфонии безделья. Я представил себе турку, старую, медную, с деревянной ручкой, которую я привез три года назад из командировки в Армению. Представил, как насыпаю в нее мелко смолотый кофе, добавляю щепотку корицы и крупинку соли. Представил, как ставлю ее на медленный огонь и жду, затаив дыхание, когда коричневая, ароматная пенка начнет нехотя, медленно, с достоинством подниматься к краям.

Но я не встал.

Я только потянулся — длинно, с наслаждением, до легкой судороги в мышцах, вытягивая носки и снова хрустя всеми суставами. Простыня подо мной приятно холодила разгоряченную солнцем кожу. Я перевернулся на живот, обнял подушку обеими руками, как самый дорогой и любимый предмет, и уткнулся в нее носом. Состояние блаженства не проходило, оно лишь трансформировалось в другую, более спокойную и глубокую фазу. Теперь это была уже не эйфория, не бурный восторг от осознания свободы, а глубокая, вдумчивая, обстоятельная лень. Лень, возведенная в абсолют. Лень мыслей. В голове, которая обычно была переполнена обрывками фраз, списками неотложных задач, цифрами, датами и навязчивыми мелодиями, было пусто и звонко. Как в огромном, только что отремонтированном и еще не заполненном прихожанами готическом соборе, гдекаждый шаг отдается гулким эхом под высокими сводами. Ни одной навязчивой мысли. Никакого беспокойства о будущем. Я даже не думал о том, что приготовить на завтрак и стоит ли вообще его готовить. Я просто был. Я существовал. Этого было достаточно.

Это было похоже на глубочайшую медитацию, которой я никогда не учился и которую никогда не практиковал специально, но которую сейчас переживал с мастерством и самоотдачей дзен-буддийского монаха, посвятившего этому всю жизнь. Я слушал тишину. И в этой тишине, в этом кажущемся безмолвии, как оказалось, было множество слоев, как в хорошем, многослойном торте. Самый верхний, поверхностный слой — это бытовые шумы: приглушенный шум воды в старых, еще чугунных трубах — сосед сверху, видимо, закончил полив и пошел мыть руки. Далекий, едва различимый, но настойчивый лай собаки где-то в соседнем дворе. Шорох шин проехавшей машины. Шелест пластикового пакета, который ветер гоняет по асфальту. Глубже, под этим слоем цивилизации, лежал слой природы: голоса птиц, которые стали еще громче и разнообразнее, и непрерывный, успокаивающий, как белый шум, шелест листвы тополя за окном, те самые листья которого и отбрасывали дрожащие тени на стену. Еще глубже, на грани слышимости, был слой меня самого: биение моего собственного сердца. Медленное, уверенное, спокойное. Ту-дум. Ту-дум. Тук-тук. Это был звук работающего двигателя, который наконец-то перешел с надрывного рева на спокойные, холостые обороты. И, наконец, где-то там, на самом дне, за пределами обычного восприятия, угадывался самый глубокий слой — какое-то космическое безмолвие, гул самой вселенной, который, как говорят, можно услышать в полной изоляции. Раньше, еще вчера, я никогда не слышал его за всем тем шумом, который производила моя собственная жизнь.

Я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Улыбаюсь просто так, без какой-либо видимой причины, как блаженный. Мышцы лица, отвыкшие за долгую рабочую неделю от этого нехитрого упражнения (ведь офис предполагает в основном вежливую, дежурную улыбку-оскал, предназначенную для клиентов и начальства, или сосредоточенно-злое, напряженное выражение лица для всех остальных), с явным облегчением и радостью откликались на это простое, естественное движение. Я чувствовал благодарность. Не к кому-то конкретно, а вообще. К этому дню, решившему порадовать меня солнцем. К этому солнцу, такому теплому и ласковому. К этой квартире, которая, несмотря на весь мой хронический холостяцкий бардак, на горы непрочитанных журналов на журнальном столике и сиротливо висящий на спинке стула носок, сейчас казалась мне самым уютным и безопасным местом во всей необъятной, холодной и суетливой вселенной. Я был благодарен самому себе. За то, что выдержал эту чертову неделю, не сорвался, не впал в истерику, не написал заявление об уходе по собственному желанию на эмоциях после очередного бессмысленного, двухчасового совещания в конференц-зале. Я выстоял. Я прошел этот круг ада и не сломался. И теперь я здесь, в своей кровати, и это моя законная, честно заработанная награда. Мой личный кубок за выживание в корпоративных джунглях.

Отсутствие постоянных, серьезных отношений, которое многие мои друзья и, особенно, их жены, считали моей личной трагедией, неким дефектом, который нужно срочно исправлять, сейчас, в это солнечное утро, воспринималось как высшее благо, как благословение небес. Кровать была только моей. Одеяло — только моим. Тишина — только моей. Мне не нужно было ни с кем согласовывать свои планы на день, не нужно было выслушивать чужое недовольство жизнью сразу после пробуждения, не нужно было решать чужие проблемы, влезая в них с головой. Вся моя драгоценная эмоциональная энергия, которую в будни без остатка, до дна, вычерпывают офисные вампиры, сейчас принадлежала только мне и никому больше. Я не должен был тратить ее на сочувствие, утешение или решение чужого кризиса. Она медленно, капля за каплей, восстанавливалась внутри меня, как пересохший от долгой засухи колодец, который наконец-то докопался до спасительного, живительного подземного источника. Я чувствовал, как этот колодец наполняется покоем.

Там, за стенами этой спальни, был большой мир. Шумный, суетливый, требующий, агрессивный, вечно голодный. Мир утренних пробок, горящих дедлайнов, просроченных кредитов, пугающих политических новостей и чужих непомерных амбиций. Мир, в котором нужно постоянно бежать, чтобы просто оставаться на месте. Но здесь, внутри этого замкнутого пространства, был мой личный, суверенный, неприкосновенный остров. Мой затерянный в океане хаоса архипелаг спокойствия. И я был его единоличным правителем, его королем, его президентом и, по совместительству, единственным жителем. Мой флаг — флаг лени, безделья и наплевательства на все — гордо и победоносно реял над этой территорией, и ни одна армия мира, ни один начальник, ни один заказчик не могли заставить меня его спустить.