Сергей Патрушев – Доброе утро (страница 3)

Я отчетливо помнил тот момент в четверг, около четырех часов дня. Это был так называемый «час пик» — то самое время суток, когда уровень кортизола в крови офисного работника достигает своего максимального, зашкаливающего значения. Я сидел, уставившись в монитор невидящим, остекленевшим взглядом, и чувствовал, как мой мозг буквально закипает. Перед глазами плыли, сливаясь в одну серую, нечитаемую массу, строчки кода, графики, таблицы и цифры квартальной отчетности, а в ушах, перекрывая весь этот внешний шум, нарастал, крепчал тонкий, противный, комариный писк. Это был не звук извне. Это был звук перегруженной, перегретой нервной системы. Звук надвигающейся беды. Я тогда поймал себя на совершенно отчетливой, пугающе конкретной мысли. Я подумал: если сейчас кто-нибудь — любой человек, неважно, начальник, коллега или уборщица, — подойдет ко мне с очередным «срочным», «горящим» или «архиважным» вопросом, я просто открою рот и начну кричать. Не говорить, не возмущаться, а именно кричать — долго, истошно, на одной ноте, как пожарная сирена, пока не сорву голосовые связки и не потеряю голос. А потом, когда голос кончится и наступит тишина, я спокойно встану со своего эргономичного, но такого ненавистного кресла, подойду к окну и, не говоря ни слова, выйду в него. Просто выйду, и все. Спасло меня в тот момент только одно: трусливое, позорное, но такое спасительное бегство в туалет. Я просидел в кабинке пятнадцать минут, закрыв лицо руками и слушая, как гулко, ритмично, как метроном, капает вода из неисправного крана. Кап-кап-кап. Этот звук был моей мантрой, моим якорем, единственным, что возвращало меня в реальность из той бездны отчаяния, в которую я стремительно падал.

И вот теперь, в это солнечное субботнее утро, — ничего. Ни единого звука. Тишина. Она была не просто отсутствием звука. Это была абсолютно самостоятельная, осязаемая, физически плотная субстанция. Плотная, как гигроскопическая вата, и нежная, как натуральный китайский шелк. Я лежал в центре своей кровати и буквально купался в ней, как купаются в теплом море в полный штиль, когда вода настолько спокойна, что не поймешь, где заканчивается море и начинается небо. Тишина обволакивала меня со всех сторон, глушила любые резкие звуки, сглаживала острые углы реальности. Никто не требовал от меня решений. Никто не знал, проснулся я или еще сплю. Никто не слал сообщений в мессенджеры — я вчера специально, волевым усилием, перевел телефон в авиарежим перед сном, отрезав себе путь к отступлению. Я мог позволить себе немыслимую, непозволительную для буднего дня роскошь: проснуться и никуда не спешить. Просто лежать и проводить своеобразную инвентаризацию собственного тела. Пошевелить пальцами на ногах — ага, вот они, родимые, работают, шевелятся, каждый по отдельности. Напрячь икроножные мышцы — чувствуется приятная, тянущая, ноющая усталость, оставшаяся в мышцах после недели сидения на неудобном, но дорогом эргономичном стуле, который, вопреки заверениям продавца, оказался анатомическим орудием пытки. Втянуть живот, подержать напряжение пару секунд и с шумом выдохнуть, снова превратившись в расслабленного, довольного жизнью тюленя, выбравшегося на теплую льдину.

Состояние нирваны подкралось незаметно. Это не был какой-то там невероятный, запредельный трансцендентный опыт, которого достигают просветленные монахи после десятилетий медитаций в пещерах Тибета. Нет, это было гораздо проще, приземленнее и оттого еще ценнее. Это было глубокое, животное, почти первобытное удовлетворение. Мне тридцать два года. У меня нет ни жены, ни постоянной девушки, которая бы сейчас, в эту самую минуту, пока я нежусь в лучах утреннего солнца, пилила меня за то, что я до сих пор не починил этот чертов капающий кран на кухне, не вынес переполненное мусорное ведро и уже третий месяц обещаю прикрутить к стене шатающуюся полку в коридоре. У меня нет ребенка, маленького, горластого, переполненного жизненной энергией человеческого детеныша, который бы ровно в семь утра, без всякого будильника, с радостным воплем «Папа, вставай!» прыгнул мне на живот, целясь коленками в область паха или солнечного сплетения, и начал бы требовать мультиков, сладкой каши и немедленного похода в парк аттракционов.

В этом не было никакой трагедии, никакой скрытой печали или ущербности. Это был мой осознанный, взрослый, взвешенный выбор. Эгоистичный, возможно, в высшей степени, но чертовски, до скрежета зубовного комфортный. Моя постель принадлежала только мне. В ней хватало места, чтобы раскинуть руки и ноги в позе морской звезды, и при этом не вторгаться в чье-то личное пространство и не получать недовольный тычок локтем под ребра. Простыня была прохладной и гладкой, без крошек и чужих длинных волос. Одеяло я мог натянуть на голову целиком, не оставляя никому ни сантиметра. Я лежал, распластавшись в этой позе морской звезды на идеально ровном матрасе, и чувствовал себя полновластным королем, императором, самодержцем всея своей личной, крошечной, но такой уютной вселенной, ограниченной четырьмя стенами этой спальни. И плевать я хотел на общественное мнение, которое упорно считает, что мужчина после тридцати обязан быть женат, иметь ипотеку, кредитную машину, полутора детей и собаку породы корги. Мне всего этого не надо. Мне нужна только эта тишина.

Я лениво, с грацией сытого удава, скосил глаза на прикроватную тумбочку. Этот предмет мебели, купленный мною в «Икее» три года назад и собранный кривыми руками под пиво и футбольный матч, был моим личным алтарем гедонизма. На его поверхности, в гордом, аскетичном одиночестве, стоял граненый стакан с водой. Самый обычный, советский еще, с толстыми гранями. На его стенках не было ни единого отпечатка пальца, а на поверхности воды, чистой и прозрачной, как слеза комсомолки, не плавало ни единой пылинки. Рядом со стаканом лежала книга — зачитанный до дыр, с потрескавшимся корешком и пожелтевшими от времени страницами, томик братьев Стругацких, «Пикник на обочине», раскрытый на той самой странице, где я вчера, побежденный сном, даже не дочитал до конца абзац о Золотом Шаре. И телефон. Мой смартфон, эта черная зеркальная пластина, средоточие всех моих рабочих бед и тревог, валялся экраном вниз, как наказанный ребенок. Я знал, что в его цифровом нутре, скорее всего, уже скопилось изрядное количество уведомлений. Рабочие чаты, эти рассадники корпоративного безумия, не затихают никогда. Там, ведомые какой-то нездоровой инерцией, люди продолжают что-то обсуждать, спорить, отправлять файлы и ставить смайлики даже глубокой ночью, даже в выходной день. Это форма социального вампиризма, попытка доказать свою мнимую незаменимость и выжать из себя последние капли профессиональной значимости. Пустое. Я твердо решил: я не прикоснусь к этому дьявольскому устройству минимум до полудня. А может, и до вечера. А может быть, я вообще проведу весь день, не включая экран. Эта крамольная мысль доставила мне почти физическое, чувственное удовольствие, сравнимое разве что с первым глотком ледяного пива в жаркий полдень.

За открытым окном, за легкой, колышущейся от сквозняка занавеской, щебетали птицы. Они не просто чирикали — они заливались на все лады, исполняя сложную, многоголосую утреннюю симфонию. Их хор звучал как ода жизни, как гимн всему живому, как лучшее доказательство того, что мир, несмотря ни на что, продолжает вращаться и радоваться новому дню. Сквозь этот радостный, жизнеутверждающий щебет, как нитка другого цвета в гобелене, пробивался далекий, приглушенный расстоянием, смягченный листвой тополей звук детских голосов. На соседней улице, за рядом панельных девятиэтажек, была детская площадка. Судя по визгам, там сейчас шло какое-то грандиозное сражение или увлекательная игра. Но эти звуки, в отличие от звуков офиса, совершенно не раздражали. Они были органичной, неотъемлемой частью большого, живого, дышащего мира, который в этот субботний день существовал сам по себе, по своим законам, не требуя моего непосредственного участия. Я был лишь зрителем в первом ряду, укутанным в теплый плед своей постели, и я наблюдал за чужой, необременительной, бьющей ключом жизнью через призму собственного покоя. Крики детей были наполнены неподдельной, чистой радостью, в них не было истеричных ноток, злобы или усталости. Они напоминали мне о моем собственном, давно ушедшем детстве. О тех бесконечно длинных, беззаботных субботах, когда свобода от школы ощущалась как распахнувшаяся дверь в рай. День велосипеда, футбола во дворе на самодельном поле, где воротами служили два кирпича, день войны в «казаки-разбойники», когда нужно было успеть нагуляться, набегаться, надышаться до того самого момента, пока мамин голос, усиленный эхом дворов-колодцев, не позовет тебя домой.

Я попытался, лежа в этой истоме, напрячь память и вспомнить, когда в последний раз испытывал такое же безмятежное, ничем не омраченное утро. Может быть, в отпуске? Память услужливо подкинула картинки: морской берег, белый песок, лазурная вода. Но нет, отпуск — это совершенно другое. В отпуске над тобой, как дамоклов меч, висит осознание его конечности. Ты покупаешь путевку на десять дней и уже в первый день с ужасом думаешь о том, что прошло десять процентов счастья, а ты еще даже не распаковал чемодан. Ты лихорадочно считаешь дни, часы, минуты, боясь не успеть «отдохнуть» по полной программе, недобрать впечатлений. Ты насильно заставляешь себя веселиться, посещать все достопримечательности по списку, купаться в море до посинения, пробовать экзотическую, часто невкусную еду, делать селфи на фоне закатов. Отпуск — это та же гонка на выживание, тот же марафон, просто в более приятных декорациях и с другим климатом. А здесь, в этой залитой солнцем субботней комнате, не было никакой гонки. Не было дедлайна, к которому нужно успеть расслабиться. Была абсолютная, кристальная, звенящая остановка момента. Сейчас. Здесь. В этой точке пространства и времени. Между прошлой, выжигающей мозг рабочей неделей, которая закончилась, как кончается тяжелая болезнь, и будущим понедельником, который еще только маячил где-то за горизонтом, как далекая, но неотвратимая грозовая туча, существовал этот идеальный, ничем не заполненный, священный промежуток. Священная пустота.