Сергей Патрушев – Доброе утро (страница 1)

Сергей Патрушев

Доброе утро

Глава 1. Сладкий звук тишины

Пробуждение было мягким, почти вязким, как патока, медленно стекающая с ложки. Оно не имело ничего общего с теми конвульсивными рывками из сна, которые сопровождали меня каждое буднее утро на протяжении последних пяти лет. Не было резкого, раздирающего душу электронного визга будильника, этого безжалостного цифрового цербера, который каждое утро, ровно в шесть сорок пять, вонзал свой звуковой кинжал прямо в мой спящий мозг. Не было лихорадочного нащупывания дрожащей рукой кнопки «отложить», этой жалкой попытки украсть у безжалостного времени еще девять жалких минут полусна-полуяви. Не было ощущения нависшей над головой бетонной плиты обязательств, которая с первым же сигналом будильника всей своей многотонной массой опускалась на грудную клетку, затрудняя дыхание. Нет. Сегодня все было иначе.

Сознание возвращалось слоями, бережно и неторопливо, словно я всплывал с большой, темной, абсолютно беззвучной океанской глубины к теплой, пронизанной золотистым светом поверхности. Это было похоже на медленное, завораживающее всплытие батискафа, который покинул мрачные бездны Марианской впадины и теперь, минуя толщи холодной воды, поднимается туда, где вода становится прозрачнее, светлее, где уже угадываются первые, еще робкие лучи солнца. Сначала, еще до того как я открыл глаза, пришло ощущение тепла — уютного, обволакивающего, почти материнского. Оно исходило от сбитой в ногах пуховой перины, которая за ночь каким-то непостижимым образом приняла форму идеального кокона, в точности повторяющего контуры моего тела. Перина была не просто теплой — она была живой, дышащей, она словно бы обнимала меня, защищая от всех невзгод внешнего мира.

Затем, пробиваясь сквозь пелену дремоты, пришел запах. Он был сложным, многослойным, как хорошее вино. Первый слой — это запах нагретого за летнюю ночь дерева. Старый паркет, уложенный еще в советские времена, но бережно отциклеванный и покрытый лаком три года назад, под воздействием утреннего солнца начинал источать тонкий, благородный аромат, в котором угадывались ноты смолы, времени и какой-то основательной, незыблемой надежности. Второй слой — это запах чистого постельного белья. Не порошка, не кондиционера с его химическим, приторным «альпийским лугом», а именно чистоты как таковой. Это был аромат свежести, смешанный с едва уловимым запахом уличного воздуха, который впитался в простыни, пока они сушились на балконе. Третий слой — запах пыли, но не той мерзкой, вездесущей пыли, которая скапливается на офисной оргтехнике, а домашней, почти родной, нагретой солнечным лучом, в котором она сейчас и танцевала.

А потом пришел свет. Он не бил по глазам, не врывался в зрачки раскаленными иглами, как это бывало, когда я забывал задернуть шторы в будний день. Он настойчиво, но невероятно деликатно просвечивал сквозь сомкнутые веки, окрашивая внутреннюю темноту в теплый, оранжево-алый, какой-то утробный цвет. Я лежал, не открывая глаз, и просто наслаждался этим цветом. Он был живым — то становился чуть ярче, если я чуть сильнее сжимал веки, то приобретал глубокий, бордовый оттенок, если расслаблял. Это был мой личный, рукотворный калейдоскоп, и я, как ребенок, забавлялся с ним, меняя интенсивность сжатия глазных мышц и наблюдая за причудливой игрой оттенков. Где-то на периферии этого светового пятна мелькали крошечные искорки — то ли фосфены, рожденные самим зрительным нервом, то ли отражения солнца от пролетающих за окном птиц. Наслаждение этим простым, почти физиологическим процессом было настолько полным, что на какое-то время я просто растворился в нем.

Где-то на самом краю сознания, в той его части, которая еще не до конца распрощалась с ночными грезами, еще копошились обрывки сна. Бессвязные, нелепые, лишенные всякой логики образы, которые, тем не менее, оставляли после себя отчетливый эмоциональный осадок. Сон был из разряда тех типичных офисных кошмаров, которые, кажется, снятся всем, кто хоть раз в жизни работал в корпоративной среде. Мне снилось, будто я пытаюсь провести важное квартальное совещание, но все участники, включая генерального директора и приглашенных акционеров, сидят внутри огромного, от пола до потолка, аквариума. Все в строгих деловых костюмах, при галстуках и с планшетами в руках, но при этом находятся под водой. Я, как докладчик, стою перед ними, тычу указкой в диаграмму на мольберте, но вместо слов из моего рта вырываются только пузыри. Самые обыкновенные, большие и маленькие, как у аквалангиста. А мой начальник, Олег Валентинович, с его неизменным бобриком седых волос и тяжелым взглядом из-под кустистых бровей, вместо того чтобы разразиться привычной гневной тирадой, просто открывает рот и тоже пускает пузыри. И все сотрудники, сидящие полукругом, с умным, сосредоточенным видом кивают головами в такт этим беззвучным пузырям, делая пометки в своих ежедневниках мокрыми от воды ручками. Образ был настолько абсурдным, гротескным и при этом каким-то пугающе точным отражением моей ежедневной реальности — когда никто никого не слушает, все говорят на разных языках, а результатом любого обсуждения становится ноль, облеченный в форму красивых презентаций, — что губы сами собой растянулись в широкой, блаженной улыбке. Я усмехнулся, все еще не открывая глаз, и от этой усмешки по всему телу пробежала теплая волна. Это был смех облегчения. Смех человека, который проснулся в лодке после кораблекрушения и понял, что берег близко.

Я перевернулся на бок, и это простое, почти рефлекторное движение доставило мне ни с чем не сравнимое физическое наслаждение. Где-то глубоко в пояснице, в районе крестца, раздался тихий, сухой хруст — это застоявшийся за ночь позвонок с радостью и облегчением встал на свое законное место. За ним, словно по цепочке, откликнулись грудные позвонки — пробежала короткая, приятная дрожь. Я зарылся лицом в подушку. Прохладная хлопковая наволочка приятно холодила щеку, разгоряченную долгим сном. Я вдохнул ее запах глубоко, полной грудью. В подушке, в самой ее сердцевине, все еще жил аромат моих волос, смешанный с запахом сновидений — тонким, неуловимым, как запах утреннего тумана над рекой.

Где-то за окном, очень далеко, едва слышно, почти на грани восприятия, прошелестела шинами одинокая машина. Это был звук, который в будни вызывает лишь раздражение — часть бесконечной какофонии мегаполиса, предвестник пробок и опозданий. Но сейчас он воспринимался совершенно иначе. Звук родился где-то на соседней улице, тихо, ненавязчиво набрал свою еле уловимую громкость, достиг какого-то своего микроскопического звукового пика и начал так же плавно растворяться вдали, оставляя после себя звенящий, насыщенный шлейф тишины. Это было похоже на круг, разошедшийся по водной глади от брошенного камешка. Тишина сомкнулась над этим звуком, поглотила его, переварила и снова стала абсолютной. И именно в этот момент меня накрыло.

Это была не просто мысль. Это была мощнейшая, всепоглощающая волна чистейшего, незамутненного, дистиллированного счастья. Она поднялась откуда-то из глубины солнечного сплетения — из того самого центра, который, как утверждают восточные практики, отвечает за волю и жизненную энергию. Там, внутри, вдруг образовался горячий, пульсирующий шар, который начал стремительно расширяться. Теплая, почти горячая дрожь разлилась по всем конечностям, достигла кончиков пальцев на руках и ногах, заставив их слегка покалывать. Она поднялась по позвоночнику вверх, к основанию черепа, и там, в голове, взорвалась одной-единственной, сияющей, как неоновая вывеска над входом в ночной клуб, мыслью: «Суббота». Я даже не подумал это слово в привычном смысле. Я не произнес его мысленно. Я его прочувствовал всем своим существом, каждой клеткой, которая еще минуту назад пребывала в блаженном анабиозе, а теперь оживала, расправлялась, как сухой цветок в воде, наполняясь ликованием. Суббота. Это короткое, рубленое слово из шести букв в моем личном лексиконе давно стало синонимом свободы. Священный, неприкосновенный, выстраданный за пять дней ада день. День, когда не существует понятия «надо». Существует только «хочу». Или даже «не хочу». И это самое «не хочу» вдруг обретает вес и незыблемость имперского закона.

Не хочу вставать — и не встаю. Не хочу говорить — и молчу. Не хочу думать о дедлайнах, кредитах, курсах валют, странном хрусте в подвеске автомобиля и необходимости записаться к стоматологу — и не думаю. Господи, какое же это непередаваемое, почти забытое в ежедневной гонке удовольствие — просто не думать. Позволить своему мозгу, этому перегретому, забитому информационным шлаком процессору, уйти в режим глубокого энергосбережения. Перестать генерировать бесконечные списки, чек-листы, планы и контрпланы. Просто отключить эту опцию. У меня было такое чувство, что всю прошедшую неделю мой мозг работал как взбесившийся сервер, который пытается обработать миллион запросов в секунду, и вентилятор охлаждения гудит на пределе своих возможностей, грозя вот-вот разлететься на куски. А сейчас кто-то заботливый просто нажал кнопку «Reset». И в наступившей тишине слышно только, как медленно, с облегчением останавливаются жесткие диски мыслей.